Глава 10. Вкус

Это было пустяком. Почти ничего особенного. Но — какое прекрасное ничего. Всего лишь краткий вздох, закрытые глаза — и губы. Его верхняя губа мягко опустилась между её, язык едва коснулся нижней. Лёгко, почти неощутимо. На какую-то секунду, прежде чем реальность, злая и беспощадная, с грохотом не разбила этот миг на части. Он резко распахнул глаза — серые, как дым, дикие от ужаса — и отшатнулся, будто его ударило током, чуть не упал, задыхаясь и глядя на неё, как загнанный зверь. Его грудь вздымалась, сердце колотилось, в голове шумело. Она тоже тяжело дышала. Он машинально посмотрел на обнажённую полоску её кожи, и его снова пронзило то самое невыносимое ощущение — грубое, почти болезненное в своей похоти. Реальность возвращалась быстро и беспощадно. Он опустил взгляд — в руке оказался пустой шприц. Какого… Он даже не заметил, что выдернул его, когда отпрянул. С отвращением выкинул его, будто именно он был виноват во всей этой мерзкой ситуации. Как он до такого докатился? Как Грейнджер докатилась? И, чёрт её дери, почему она всё ещё лежала неподвижно и ничего не говорила? Только их дыхание, резкое и сбивчивое, нарушало тишину. А он всё ещё чувствовал её вкус. Верхняя губа была влажной — от лёгкого, почти невесомого поцелуя. Он резко провёл тыльной стороной ладони по губам. Снова. И снова. До боли. До жжения. Последний взгляд — испуганный, злой — на Грейнджер, всё ещё застывшую на полу. И он поднялся, почти вслепую бросился в свою комнату. Оставив ей на память только хлопок двери. Он бы с радостью выложил к чёртовой матери всё состояние Малфоев, лишь бы между ними был десяток стен. Чтобы не видеть её. Чтобы забыть. Но он всё ещё чувствовал её вкус, её запах сидел в лёгких, въедался под кожу. И он не знал, чего ему больше хотелось — то ли утонуть в этом блаженном дурмане, то ли вырвать язык с корнем, лишь бы стереть всё до последней капли. Он дрожал от злости. От отвращения. От унижения. Закрыл лицо ладонями, а за веками продолжали вспыхивать чёртовы образы — её губ и её обнажённой кожи. Он зарычал — низко, почти беззвучно, — стараясь выдворить эти образы из памяти, — но они не уходили. Не отпускали. Не оставляли его в покое. Мерлин, как же он её ненавидел. Себя — ещё больше. Каждую грёбаную деталь этого унизительного, грязного, постыдного момента. Он знал: это безумие. Полное и неконтролируемое. Но, чёрт возьми, он никогда не чувствовал себя настолько живым. И на вкус она была опасно восхитительной. Блядь.

* * *

Громкий хлопок двери заставил Гермиону вздрогнуть. Она судорожно вдохнула. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы выпросить у Макгонагалл Маховик времени, чтобы стереть случившееся из ткани реальности. Самое ужасное было в том, что она даже не понимала, по чьей инициативе этот почти-поцелуй произошёл? О боже… Она невольно провела языком по губам, будто могла уловить остатки его вкуса — терпкого, с нотками цитруса, мяты и чего-то исключительно мужского. Она чувствовала на животе тепло от его ладони и была уверена, что всё ещё ощущает его вес, нависший над ней. С тех пор как Гермиона взялась за его питание, Малфой вернул былую форму и теперь выглядел куда лучше. В том, чтобы находиться так близко к нему, было что-то порочное, но в то же время ему хотелось довериться. С той несчастной свадьбы Билла и Флёр, когда они с Роном — скомканно и поспешно — лишились невинности, в её жизни не случилось ничего, даже отдалённо похожего на… интим. Всё, что она помнила о той ночи, — это неуклюжие объятия и неловкое прощание, когда Рон с Гарри исчезли, отправившись на поиски крестражей, а она осталась с одной третью сердца и целым ворохом вопросов. А до Рона? Несколько робких, почти невинных поцелуев с Виктором. Один — откровенно провальный — с Кормаком. И всё. Она знала, что не принадлежала к числу тех девушек, которых называют «женственными», и уж точно ей требовалась бы лоботомия, чтобы стать хотя бы отдалённо похожей на уверенную в себе и развязную соблазнительницу. Но желания-то были. Живые, простые, как у всех. Ей нравилась сама идея близости: прикосновения, ощущение чужого дыхания рядом. И, чёрт бы её побрал, но Малфой был как одеяло для её разума — огораживал собой от реальности. Это был порыв, вспышка чего-то живого — доказательство того, что она ещё способна чувствовать хоть что-то, кроме безысходности. Но сейчас… Что ж, сейчас она чувствовала, будто предала всех, кто ей был дорог, включая саму себя. Всегда гордившаяся своим умом, она только что совершила, пожалуй, самую глупую ошибку в жизни. Ей нужно было выбраться на воздух. Прийти в себя. И, возможно, заглянуть в больничное крыло, чтобы убедиться, что аллергия полностью купирована. На лбу выступила испарина. Осторожно сев, она тихо застонала — руки и ноги потяжелели, всё тело протестовало. Её всё ещё трясло, и она уже не знала, от чего именно: от последствий аллергической реакции… или от того поцелуя, если это вообще был поцелуй. Пальцы судорожно метнулись к пуговицам, и она стала торопливо застёгивать рубашку — ткань, казалось, всё ещё хранила тепло. Преодолевая лихорадку, она схватила палочку и добралась до двери, мысленно благодаря всех забытых богов, что её комната находилась недалеко от больничного крыла. В коридорах никого не было, и она с трудом миновала несколько пролётов, пока не застыла на пороге: в лазарете кипела жизнь, он весь гудел, словно улей. Её глаза метались, скользили по людям, пока не выцепили знакомое лицо на одной из коек. — Луна! — позвала она, лавируя между двумя третьекурсниками. — Что случилось? — Один из ульев на Травологии рухнул, — невозмутимо отозвалась Луна. — Многих ужалили. Хотя я подозреваю, что у Дэнниса Криви симптомы токсикофильного отравления. Гермиона даже не моргнула, услышав странный термин. — Всё в порядке? — Думаю, да, — кивнула Луна, показывая на лёгкую сыпь на руке. — Мадам Помфри заканчивает с Лорой Мэдли, потом — я. — А сколько ещё после тебя? — Вон те ребята, — пробормотала она, указывая на скопление не меньше чем из пятнадцати учеников. — Похоже, пчёлы из-за холода полетели прямиком в замок. А ты почему пришла? — Меня ужалили. А потом поцеловали… — Но у тебя же аллергия? — перебила её Луна. — Да, я просто… — И губы у тебя какие-то… странные, — спокойно заметила Луна, и лицо Гермионы мгновенно вспыхнуло. — И взгляд немного затуманенный. — Это всего лишь… — О, мисс Грейнджер! — раздался голос, Гермиона подняла голову и увидела обеспокоенный взгляд Макгонагалл. — Вот вы где. Мистер Лонгботтом сказал, что вы в библиотеке — как беспечно. Вас ужалили? Всё в порядке? — Думаю… да, — запнулась она. — То есть… меня действительно ужалили, но… — Ладно, — перебила профессор, махнув рукой. — Пойдёмте, я сама вас осмотрю. С аллергией нельзя шутить. — Луна, я позже тебя найду, — прошептала Гермиона, поспешив за Макгонагалл. — Профессор, мне нужно… — Садитесь на кровать, мисс Грейнджер, — распорядилась Макгонагалл, задёрнув занавеску. — Покажите, где именно вас ужалили. — Вот, — она указала на припухлость на руке между костяшками пальцев и запястьем. — Но дело в том, что… — Вы успели ввести противоаллергическое средство? — Нет, я… — Придётся позвать мадам Помфри, она… — Профессор, — перебила Гермиона шёпотом, стараясь говорить как можно тише, — укол мне сделал Драко. Брови Макгонагалл поползли вверх. Выполнив невербальное заклинание, она вновь повернулась: — Мистер Малфой? Вы уверены? — Да, — вздохнула Гермиона и поёжилась. — Он… помог мне. Брови у Макгонагалл взлетели ещё выше. — Что ж, — выдохнула преподавательница. — Должна признать, это неожиданно. — Может, это хороший знак, — поспешно и слабо улыбнулась Гермиона. — Может быть, мне действительно удаётся достучаться до него? — Мисс Грейнджер, — нахмурилась Макгонагалл, — я предупреждала вас: не возлагайте на него слишком больших надежд. — Но я… — Возможно, мистер Малфой просто не хотел, чтобы его обвинили в случившемся, — продолжила она, и Гермиона на миг заколебалась. — Но главное — главное, что вы целы. Давайте я осмотрю руку. Гермиона молча протянула руку, уносясь мыслями далеко от больничного крыла. Она мало что помнила, её воспоминания о случившемся тонули в смутных вспышках сознания, поэтому она понятия не имела о том, как именно Малфой нашёл её или как именно он сделал ей инъекцию. Всё, что не давало покоя, всё, что вновь и вновь всплывало в сознании — это он. И то, что произошло потом… Годрик… Годрик, ну как же так. Неужели всё это от одиночества? Она не могла отрицать: стремление избавиться от его предубеждений превратилось в навязчивую идею. Впрочем, Дамблдор ведь тоже в нём что-то увидел. Что-то, что заслуживало спасения. Одиночество, конечно, не способствовало здравому взгляду на вещи — скорее, наоборот, подталкивало к этой странной, почти болезненной гиперфиксации на нём и тех крошечных изменениях, что она всё чаще замечала. В общем-то незначительных, но Гермиона цеплялась за них как за подтверждение своей правоты. Гермиона ничего не могла с собой поделать. Не смогла не ответить на его поцелуй… Она действительно слишком увлеклась этим головокружительным моментом — и поклялась себе, что такое больше никогда не повторится. Никогда. Она по-прежнему была намерена пробиться сквозь его идеологию, но при этом обязана была держать в узде собственные чувства. Малфой был и оставался Малфоем. Так что ей следовало сохранять с ним разумную, холодную дистанцию, даже если его губы были… …как лепестки цветка… Кто бы мог подумать, что они окажутся такими нежными? Гермиона моргнула, только тогда осознав, что Макгонагалл что-то говорит. — П-простите, что? — пролепетала она. — Не расслышала. — Я сказала, что независимо от причин, побудивших мистера Малфоя вам помочь, — повторила профессор, осматривая её руку, — надеюсь, вы его должным образом поблагодарили? Гермиона с трудом кивнула, отводя взгляд — и в этом молчаливом движении, полном сдержанной вины, читалось, что её благодарность была совершенно неуместной. — Да, профессор. — У меня есть новость, которая, возможно, вас обрадует, — произнесла Макгонагалл, позволяя себе редкую в последнее время улыбку. — Мне пришло письмо от Нимфадоры… — Тонкс? — переспросила Гермиона, мгновенно оживившись. — С ней всё в порядке? — Насколько мне известно — да, — спокойно ответила профессор. — Она собирается на несколько дней приехать в Хогвартс. Мы будем обсуждать меры безопасности… — Можно мне с ней увидеться? Пожалуйста, профессор, скажите, что это возможно… — Не волнуйтесь так, — мягко вздохнула Макгонагалл. — Она не хочет привлекать внимание, поэтому остановится в «Трёх мётлах». Я не возражаю, если вы пробудете с ней пару ночей. — О, спасибо, — улыбнулась Гермиона. В вихре последних событий это предложение казалось настоящим спасением. — Огромное вам спасибо, профессор. Когда она приезжает? — В четверг и пробудет до субботы, — объяснила она, заканчивая с рукой Гермионы. — Я рассчитываю, что вы не станете пропускать занятия, хотя уверена, что вы и так бы не стали. — Конечно, профессор. — Тогда не вижу никаких препятствий, — кивнула Макгонагалл. — Думаю, встреча с Нимфадорой пойдёт на пользу. В последнее время вы выглядите… взволнованной. — Постойте, — нахмурилась Гермиона, когда в её сознании снова всплыл Драко. И его губы. — А как же Малфой? — А что с ним? — спокойно ответила Макгонагалл. — Вы говорили, что он большую часть времени не выходит из комнаты. Полагаю, он только обрадуется небольшой передышке. Так что и вы отдохните, воспользуйтесь моментом. Соседствовать с ним, должно быть, непросто. Вы не представляете насколько… а после сегодняшнего — стало ещё сложнее. — Пожалуй, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как к уже накопившимся секретам добавился ещё один — возможно, самый тяжёлый. — Мы ведь по-прежнему идём в Хогсмид в выходные? — Разумеется, — кивнула Макгонагалл. — Уверена, что все друзья попросили вас что-нибудь им принести. Я спросила только Малфоя… — Нет, — прошептала она, закрывая глаза. — Лишь один.

* * *

— Разве тебе не кажется это грустным? — вдруг спросила Луна. Гермиона изогнула бровь и посмотрела на подругу: — Ты о чём? — Все эти пчёлы погибли, — тихо произнесла Луна, устраиваясь поудобнее на стуле в библиотеке. — Двадцать два человека ужалено — значит, минимум двадцать две пчелы умерли просто так. Она слабо, но ласково улыбнулась подруге и мысленно поблагодарила её за возможность хоть немного отвлечься. В библиотеке было холодно и пусто, если не считать двух пятикурсников в другом углу зала, зимний вечер опускался на стеллажи старых книг, и в уютной тишине всё казалось чуть менее тревожным. Гермиона обнаружила, что в компании Луны её бурные мысли о Малфое немного успокоились, хотя она знала, что это ненадолго. — Не переживай, это миф, — мягко сказала Гермиона. — Только самки медоносных пчёл погибают после укуса. А в Хогвартсе шершни. — Это хорошо, — прошептала Луна, прищурившись. Её голубые глаза скользнули по лицу Гермионы. — Но в тебе всё равно что-то поменялось… И губы у тебя выглядят иначе. — Ничего не изменилось, — слишком поспешно отозвалась она. — Всё в порядке. — Но твоя рука уже зажила, — рассеянно продолжила Луна. — Возможно, это просто… реакция на что-то другое. Более сильное? Вот за это Гермиона любила — и побаивалась — Луну Лавгуд. Она так мягко и тихо говорила, но в её речи то и дело всплывали такие фразы, после которых всё переворачивалось — и становилось либо яснее, либо страшнее. В этот раз явно — последнее. — Ничего не приходит на ум, — натянуто ответила Гермиона. — А это важно? — Только если тебя это беспокоит, — Луна пожала плечами, переворачивая страницу книги. — Хочешь переночевать у нас в башне Когтеврана? Помню, ты не любишь оставаться одна в ветреную погоду. Предложение было заманчивым. Она и так намеренно откладывала возвращение в гостиную — к нему. А тут судьба как будто подкидывала идеальный повод ещё немного отсрочить эту встречу. И вот тут гриффиндорская храбрость напомнила о себе, подсказав, что избегать собственные комнаты — проявление слабости. Здравый смысл тоже не отставал, напоминая, что рано или поздно придётся столкнуться с происходящим лицом к лицу, и чем дольше она будет тянуть, тем труднее окажется это сделать. — Нет, всё в порядке, — вздохнула она. — Мне трудно заснуть в чужой постели. — Хорошо, — безмятежно кивнула Луна, медленно собирая вещи. — Но если передумаешь — я уверена, ты сможешь разгадать загадку. — Спасибо. Тебя проводить? — Я люблю гулять в одиночестве, — ответила Луна, поднимаясь, и, задержав на Гермионе долгий, изучающий взгляд, добавила: — Не знаю, что сделало твои губы настолько… другими. Но тебе идёт. Гермиона едва заметно вздрогнула. — Тебе показалось, — она постаралась ответить с наигранной беспечностью, но не обманула даже себя. Гермиона не чувствовала ни тени раздражения — только глухое, зудящее беспокойство, которое снова в ней встрепенулось. — Спокойной ночи, Луна. — Спокойной ночи, — донеслось в ответ из-за книжных полок. Гермиона поджала губы и могла бы поклясться, что почувствовала терпко-сладкий вкус. Мерлин, как же это всё сложно. Один поцелуй — даже не поцелуй, а намёк, лёгкое прикосновение — превратил её в заикающуюся дурочку, у которой в голове кавардак беспорядочных мыслей. Самое обидное — она и сама не знала, хочет ли стереть этот момент из памяти или сохранить… ради этого дурацкого покалывания на губах. Можно ли вообще считать это поцелуем? — Да пропади всё пропадом, — прошептала она себе под нос, подбирая сумку и прихватив на прощание пару увесистых томов по Тёмной магии и крестражам. Скорее всего, холодный ноябрьский ветер снова заставит её спасаться на диване в их гостинной, но она сильно сомневалась, что Малфой в этот раз составит ей компанию. Как она к этому относилась — сказать было сложно. С одной стороны, ей только на руку держаться от него подальше. С другой — те две ночи, когда она спала рядом с ним, были единственными по-настоящему спокойными с тех пор, как ушли Гарри с Роном. Она убеждала себя, что дело исключительно в чувстве безопасности, но в его дыхании было что-то пугающе гипнотическое… Она остановилась перед дверью, внезапно осознав, что дрожит, а сердце гулко стучит под рёбрами. Гермиона глубоко вдохнула — до боли в груди — и так же медленно выдохнула, грызя ноготь и почти прокусывая губу. — Годрик, дай мне сил, — пробормотала она, поворачиваясь к портрету и произнося пароль: — Ad Lucem. С дрожащими пальцами и сбившимся сердцебиением она толкнула дверь — и сразу шагнула в темноту. Вглядываясь в полумрак, смогла различить лишь знакомые очертания и тихо прошла к крохотной кухоньке. Горячий шоколад, решила она, должен хоть немного унять тревогу. Малфой, скорее всего, у себя и до утра не покажется — можно выдохнуть. Она расслабила плечи. Зажгла несколько свечей — чтобы наполнить комнату перед сном лишь мягким светом — и занялась приготовлением напитка, не подозревая, что за каждым её движением наблюдает пристальный взгляд. Драко лежал на диване, не сводя с неё глаз, почти сожалея, что свет рассеял прежнюю обволакивающую темноту. Она его, как обычно, не заметила — хотя он мог бы поклясться, что её взгляд скользнул прямо по нему, когда она шла от двери. Или в комнате было темнее, чем он считал. Он следил за ней, почти не дыша. Его взгляд скользил от спутанных кудрей на голове, вдоль позвоночника, к мягкому изгибу бёдер, едва заметному под мантией. Он собирался её напугать — просто ради забавы, ради того, чтобы напомнить: ничего между ними нет и быть не может. Такой был план. Но снова что-то пошло не так. Взгляд затуманился, будто его затянуло пеленой, и он просто смотрел. Смотрел и смотрел на неё. Она наклонила голову, потёрла затылок, затем сбросила мантию и оставила её на столе. Его внимание тут же притянули тонкие голубые бретельки под белой рубашкой. Простецкий цвет. Невзрачный. Как и сама Грейнджер. Но где-то внизу живота всё равно ёкнуло. Он поднялся и, скользя между теней, подошёл ближе. Может, если он подойдёт совсем близко и вдохнёт её запах, то вспомнит и вкус?.. Он одёрнул себя. Опасная мысль. Гнусная. Её грязная кровь — мерзость. Перед глазами всплыла та самая магловская книга, которую она заставила его читать, но он оттолкнул образ и натянул на лицо привычную маску презрения. Он ненавидел её. Правда ненавидел. На самом деле. И она должна это знать. Он подошёл к кухне. Теперь они были так близко, что он мог бы её коснуться. А она так и не заметила его — пока он не шаркнул по полу подошвой. Гермиона резко обернулась — и выронила чашку. Та с грохотом разбилась, расплескав по полу горячий шоколад. Волосы взметнулись, хлестнув её по лицу, пара прядей прилипла к приоткрытым губам, а в глазах вспыхнуло изумление. Она отступала, пока он не схватил её за запястье. — Драко! — выдохнула она, пытаясь вырваться. — Что ты… Но договорить не успела. Он перехватил вторую руку и прижал их обе к бокам, а саму Гермиону оттеснил к столешнице. Паника вспыхнула — не от страха, а от близости. Его дыхание касалось её кожи, и под ней разлился жар. Она удивилась, когда он застыл и немного нахмурился, как бы засомневавшись. Её дыхание участилось, когда он слегка отклонился назад — но не отступил, а всё так же возвышался над ней. Взгляд его был резким, в голосе звенел сдерживаемый гнев: — Давай сразу кое-что проясним, — резко бросил он, и она вздрогнула от его голоса. — Не подумай, что я спас тебя потому, что мне есть до тебя дело. — Я… — Заткнись, — процедил он, сильнее сжав запястья. — Серьёзно, Грейнджер. Я знаю, как работает твоя убогая голова, но между нами ничего не было. И не будет. Никогда. — Тогда зачем ты мне помог? — спросила она как можно непринуждённее, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. — Зачем вообще… — Потому что был вынужден! — рявкнул он. — Если бы ты сдохла, тогда… — Ты стал бы крайним? — закончила она с ноткой разочарования в голосе. — Только вот нет. У тебя ведь нет магии, Малфой. Неужели ты и вправду думаешь, что на тебя повесили бы даже укус пчелы? — Я думаю, ты и твой драгоценный Орден готовы на всё, лишь бы от меня избавиться. — Что ж, ты ошибаешься, — быстро парировала она. — Они бы не… — Да мне плевать! — выплюнул он, наклоняясь ближе. — Я тебе прямо говорю: мне насрать, выживешь ты или сдохнешь! Это не должно было задеть. Но задело. Что-то внутри сжалось и съёжилось, как сгорающий лист пергамента, но она изо всех сил старалась этого не показать. — Ты помогла мне. Я — тебе, — холодно продолжил Драко. — Мы в расчёте. Так что давай просто вернёмся к привычной ненависти. — То есть вернёмся к началу? — тихо вздохнула она, ненавидя себя за ту печальную нотку, что прозвучала в голосе. Драко моргнул, услышав её странное замечание, и между ними повисла густая, вязкая тишина. Лёгкие порывы её дыхания касались его кожи, и он изо всех сил удерживался от того, чтобы посмотреть на её губы. Она казалась такой хрупкой, такой уязвимой рядом с ним — и он снова винил во всём этот чёртов замкнутый ад и остатки её крови, пляшущие в его венах. Этот разговор нужно было закончить. Немедленно. Иначе он сойдёт с ума… Он должен уйти. Прямо сейчас. — Всё, разговор окончен, — рявкнул он, резко отпустил её запястья и развернулся, направляясь к своей комнате. — И, как я уже сказал, Грейнджер, не смей себе ничего воображать. Но Гермиона не могла отпустить — что-то кольнуло её в сердце. Она смотрела, как он удаляется, как у него напряжена линия плеч под тканью, и внутри свербело упрямое чувство незавершённости. Гриффиндорская смелость вкупе с её врождённым любопытством — опасное сочетание. Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их сдержать: — А что насчёт того, что было потом? Она знала, что голос дрогнул, но ей было плевать. Он замер у самой двери. Воздух в комнате сгустился, потяжелел, стал липким. Она не сводила с него глаз. Он медленно обернулся и метнул в неё яростный, почти обжигающий взгляд — дыхание перехватило. В его глазах вспыхнуло что-то… испуганное. Он стоял и смотрел с этой своей аристократической, до безумия раздражающей красотой. Он ведь и правда был таким… — Ничего не было, — глухо выдохнул он, подходя ближе, дрожащим от ярости пальцем ткнув ей в грудь. — Слышишь, Грейнджер? Не было! Блядь. Ни-че-го! — Знаешь, я всё запомнила не так, — парировала она, гордо вскинув подбородок. — Потому что я отчётливо… — Заткнись, блядь… — Помню, что ты и я… — Не смей, — зарычал он, оказавшись вплотную, захваченный её близостью до мурашек. — Ничего не было! И не будет! Так что закрой свой вонючий грязно… — Грязнокровный рот? — ровно закончила она, дерзко склонив голову набок и скрестив руки на груди. — Знаешь, можешь повторять это жалкое словечко сколько хочешь. Я всё равно вижу, что ты начинаешь сомневаться в этих убежд… — Какая же ты тупая! — процедил он, но в его голосе прозвучала нотка сомнения, которую, как он надеялся, она не услышала. — Ты и правда думаешь, что ты что-то значишь? Я ненавижу тебя и тебе подобных. А ты и то, что льётся из твоего поганого рта, только подтверждает, какие вы все мерзкие… — Только вот ты поцеловал этот самый «поганый» рот. — Нет! Чёрт возьми! Не целовал! Они застыли, нос к носу — золотые и серебряные глаза округлились от удивления. Гермиона не двигалась, чувствуя, как его дыхание касается её губ, а в груди снова затрепетало. Взгляд Драко был полон злости. Может быть, даже… страха. Тишина сомкнулась вокруг них, и он изо всех сил пытался задушить в себе то безумное, почти инстинктивное желание — вновь ощутить её вкус. Он зажмурился. Да, он сошёл с ума. Слава Салазару за искру разума, которая напомнила ему, кто она. Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. Он отпрянул резко, почти споткнулся на негнущихся ногах, бросил на неё взгляд, полный презрения и недоумения, пока сам боролся с головокружением. А она стояла — с приоткрытым ртом, с румянцем на щеках и ключицах, слишком… живая. Слишком нормальная. Слишком… желанная. Чёрт. Он должен уйти. Немедленно. — Ничего не было, — выдохнул он, тяжело дыша. — Ты поняла, Грейнджер? И если тебе когда-нибудь снова понадобится помощь, клянусь именем Малфоя — буду смотреть, как ты мучаешься, и радоваться каждой секунде. Холод этих слов, словно лёд, растёкся под кожей. — Драко, я… — Просто держись от меня подальше, — прошептал он, пятясь к двери. — Подальше, чёрт бы тебя побрал. И Гермиона осталась одна с пугающим вопросом: позволила бы она ему поцеловать себя снова? По ту сторону двери Драко осел на колени и зажал голову руками, проклиная её до самой могилы Мерлина — за то, что довела его до такого. Без магии. На грани безумия. И всё, что хоть как-то могло унять бурю в голове, — это она. Он бы отдал последние крохи гордости, чтобы снова коснуться её губ. Лишь бы эти чёртовы демоны, не дающие ему уснуть, заткнулись. Что она со мной делает? И почему, блядь, кажется, что дальше будет только хуже?