Глава 44. Смерть

Гермиона перестала плакать десять минут назад. Прорыдав в плечо Драко меньше минуты, она вдруг застыла, резко отстранилась и вытерла слёзы рукавом — так, будто ей стало стыдно. Потом выпрямилась, глубоко вдохнула — и в глазах у неё мелькнуло что-то по-солдатски отрешённое. На его вопрос, всё ли в порядке, она ответила коротко: — Сейчас не время. Пойду помогать. Бросила последний, обжигающе-тоскливый взгляд на Тонкс и Римуса — и ушла. С тех пор едва проронила хоть слово. Он хотел сказать ей, что никто не осудит, если она просто посидит и поплачет. Что она может срывать голос у него на плече, сколько ей нужно. Хотел — но не сказал. Он даже попытался коснуться её лёгким движением: провёл ладонью по спине — но она отстранилась. Повторила, что всё в порядке. Хотя было так очевидно, что это не правда. Если бы не толпа, он, возможно, спровоцировал бы её — как тогда, когда она вернулась после Обливиэйта. Он знал, что такие, как она, не умеют держать боль взаперти. Не умеют и не должны. Но здесь было слишком много свидетелей. Слишком много взглядов. Подозрительных и даже враждебных. И нет, ему было плевать, что все вокруг пытались понять, почему она добровольно сидела рядом с ним. Но устраивать сцену сейчас было глупо. Поэтому он просто оставил её в покое. Он позволил ей продолжать в том же духе, как и все остальные. Большой зал напоминал одновременно фабрику и похоронную процессию. Все, кто был внутри, делились на две категории: те, кто скорбел, и те, кто работал. У входа, не так уж далеко от них с Гермионой, он видел, как сквозь толпу мелькали головы Блейза и Лавгуд — они расчищали завалы у дверей. Миллисента, Трейси и Майлз вместе с Джорданом и Томасом раздавали одеяла, а бесчисленное множество других учеников помогало, чем могли. Ещё были те, кто стояли около мёртвых, застыв от шока и горя. Но на самом деле все скорбели. Просто кто-то умел отгораживаться и делать вид, что занят делом. Как Грейнджер. Сейчас они с ней сидели около раненых. Она перевязывала порезы, проверяла, есть ли у пострадавших вода — делала хоть что-то. Хотя большинство этих ран никто и не просил лечить. Но для неё это было отвлечением. Он не понимал, как она вообще выдерживала здесь находиться. Череда раненых была куда страшнее череды мёртвых. Почти все зелья давно закончились. Слизнорт сказал: ни Костероста, ни Кровоостанавливающего, ни Очищающего. Всё требовало минимум три часа варки — и никто не знал, доживут ли раненые до этого. Помфри и другие преподаватели пытались помочь, но одних чар и наполовину пустой банки мази от ожогов было слишком мало. Пострадавшим с самыми тяжёлыми ранениями оставалось только ждать — в агонии, в забытьи, в беззвучной надежде оттянуть смерть хоть на немного. Их стоны и хриплые всхлипы сливались в постоянный, навязчивый гул — глухой, липкий фон страдания. За последние десять минут в зал внесли восемь человек: четверых сразу положили к мёртвым, двух — в очередь раненых, им ещё можно было помочь. Но сейчас они медленно умирали. А ещё — мучительно и громко. Всего в двадцати футах от того места, где сидели Драко и Гермиона. На самом деле, очередь раненых была и очередью умирающих. Гермиона подняла голову, когда в зал вошёл Оливер Вуд с девятым телом, перекинутым через плечо. Он направился прямо к линии мёртвых. Драко проследил за её взглядом — увидел только клочок спутанных в крови светлых волос и гриффиндорский галстук, болтающийся из стороны в сторону. Лица с этого ракурса видно не было, поэтому он не узнал тело. Драко повернулся к Грейнджер и заметил, как она слегка напряглась, когда Вуд осторожно опустил тело рядом с остальными. — Это Колин Криви, — прошептала она. — Он несовершеннолетний. И маглорождённый. Драко нахмурился. — Грейнджер… — Его не должно было здесь быть. Он должен был уйти с остальными. Он не знал, что сказать. Не знал, что вообще можно было сказать. Молча наблюдая, как она снова наполняет бутылки с водой, Драко машинально потянулся и подцепил один из её выбившихся локонов. Намотал на палец, провёл костяшками по её спине — невзначай. Он сам толком не понимал зачем — просто надеялся, что она хоть как-то отреагирует. Вздохнёт. Вздрогнет. Даст знак, что жива. Но она даже не шелохнулась. Если бы не её размеренное дыхание, он бы и сам усомнился в этом. Он внимательно всматривался в её лицо: бледное, почти серое, глаза опухли, губы обветрились. Она действительно выглядела больной. Он хотел было что-то сказать, но сам не знал, что именно. И тут кто-то позвал его по имени. — Мистер Малфой, — раздался голос Макгонагалл. Она пробиралась к ним сквозь толпу учеников. — Простите за задержку, я могу заняться… — Она запнулась, а взгляд смягчился, когда она заметила рядом с ним Гермиону. — Мисс Грейнджер. Гермиона подняла голову, но в её глазах была лишь пустота. — Профессор. — Дитя моё, вы ужасно выглядите. Гермиона бросила взгляд на павших и сглотнула. — Всё в порядке, — соврала она. — Просто… всё в порядке. Драко нахмурился и аккуратно опустил ладонь ей на спину. Даже сквозь джемпер ощущалось, насколько её кожа была холодной. — Мы все в порядке, хотя никто не в порядке, — тихо сказала Макгонагалл. — Держитесь, Гермиона. Сейчас это всё, что вы можете сделать. — Да, профессор, — кивнула она. — Вы что-то хотели сказать Драко? — Ах, да. Мистер Малфой, я могу заняться вашим плечом. Если вы готовы? — Хорошо, — ответил он, поднимаясь. Руки и ноги, казалось, одеревенели, как у куклы: гнулись с трудом и скрипели. Боль в плече давно перешла в глухую, пульсирующую тяжесть, которую он просто перестал замечать. Он собирался было последовать за Макгонагалл к дальней части Большого зала, но почувствовал, как чья-то влажная ладонь мягко сжала его пальцы. Обернувшись, он увидел Грейнджер — лицо по-прежнему отстранённое, затуманенное… но в нём что-то изменилось. Появилась осмысленность. Пусть слабая, но всё же попытка вернуться в реальность. — Хочешь, чтобы я пошла с тобой? Он замер. По правде говоря — нет. Это было совершенно не нужно. Но… он хотел. И, может быть, она сама нуждалась в этом даже больше, чем он. В чём-то простом. В движении. В действии. В том, что могло хоть как-то отвлечь. — Да, — наконец произнёс он. Они бок о бок подошли к Макгонагалл, которая ожидала, сидя на стуле в дальнем углу Большого зала. Драко на мгновение огляделся и заметил, что Уизли, стоявшие неподалёку, переговаривались между собой. За спиной Макгонагалл профессор Слизнорт лечил чью-то раздробленную лодыжку — вроде бы Кармайкла — и, заметив Драко, посмотрел на него почти с благодарностью, как будто сам факт его присутствия уже имел значение. — Садитесь, — велела Макгонагалл и подождала, пока он устроится на табурете рядом. — Это не займёт много времени, но, боюсь, окажется довольно болезненно. У нас закончилось обезболивающее. — Прекрасно, — буркнул Драко. Когда Гермиона села рядом, он не сводил с неё глаз, пока Макгонагалл заклинанием распорола рукав рубашки, обнажая посиневшее от гематомы плечо. Гермиона протянула руку — и он тут же взял её, переплетая их пальцы, сжимая крепко. Посмотрел на неё внимательно, даже пристально. У него уже давно не выпадало возможности просто посмотреть на неё. По-настоящему. Как бы странно это ни звучало, но его накрыла волна… Из тех чувств, которым не хватает одного слова — и даже сотни не хватит. Они и в голове, и в сердце, и в животе. Повсюду. Она выглядела так… завораживающе в этот момент — несмотря на бледность и растрескавшиеся губы. Если бы его когда-нибудь пытали и заставили признаться в самом сокровенном, он бы сказал, что именно этот момент дал ему понять, что он чувствует к Грейнджер. Без причины. Без повода. Просто это появилось внутри, как новый орган. Живой. Тёплый. Настоящий. Такой же настоящий, как он. Как она. — Что? — спросила Гермиона. — Ничего. Я просто… — Хорошо, мистер Малфой, — перебила Макгонагалл. — Готовы? Он кивнул, но взгляда от Гермионы не отвёл, пытаясь расслабиться, когда жгучее тепло палочки Макгонагалл коснулось кожи. Гермиона сжала его руку. А потом — плечо вспыхнуло огнём. Он вцепился в её пальцы, зажмурился, стиснул зубы. Сустав мучительно медленно вставал на место — с громким щелчком. — Мерлинская ма… — Благодарю вас, мистер Малфой, — сухо заметила Макгонагалл. — Я понимаю, что больно, но не люблю, когда ученики позволяют себе выражаться. Он уже открыл рот — в голове вертелся богатый запас ругательств, — но в этот момент боль вдруг отпустила. Всё прекратилось. Он пошевелил плечом, осторожно разогнул руку. Вроде бы… прошло. И правда как новенькое. — Готово, — с улыбкой сообщила Макгонагалл. — Не так уж и страшно. Точно не повод для брани. — Давайте я подожгу вам руку — и посмотрим, как вы со своими выражениями справитесь. — Драко, — нахмурилась Гермиона. — Скажи спасибо. Он нехотя пробурчал: — Спасибо. — Не за что. А теперь, если позволите, мне нужно кое-что проверить. Когда Макгонагалл скрылась из виду, Драко снова пошевелил плечом. — Терпимо. Хотя могла бы и рубашку починить. — Не будь мелочным, — укорила Гермиона, и это было хорошо. Она снова говорила. Она снова была собой. — Болит ещё? — Нет, всё в порядке. Она прикусила губу, задумчиво провела по ней пальцем. — Что ты хотел мне сказать… до того, как Макгонагалл начала тебя лечить? — Что? А, это… — Он запнулся, подбирая слова. — Я просто смотрел на тебя и… и вдруг понял… — Эй, Малфой! Драко выругался себе под нос. Слишком знакомый голос оборвал фразу — и это был именно тот голос, который он меньше всего хотел сейчас слышать. Уизли, прихрамывая, шёл к ним, взъерошенный и в изорванной одежде. Драко закатил глаза, когда давний противник остановился перед ним. — Послушай, Уизли, я не в настроении с тобой пререкаться… — Фред рассказал мне, что ты сделал, — перебил Рон. — Сказал, что ты спас ему жизнь. Драко резко замолчал. Он заметил, как рядом Гермиона удивлённо подняла голову. — Я пришёл сказать… — Рон замялся. — В общем, я пришёл сказать… спасибо. Спасибо, что спас брата. Моя семья благодарна. Драко провёл языком по зубам, чувствуя себя необъяснимо неловко. — Ну… ладно. Пожалуйста. — Да… спасибо, — повторил Рон, а потом повернулся к Гермионе. — Ты не видела Гарри? — Что? — растерянно переспросила она. — Прости, что? — Гарри. Ты не видела его? — А. Нет. Я думала, он с тобой. — Нет. Но он где-то тут. Наверняка помогает раненым. Я пойду поищу. И, не дожидаясь ответа, Рон развернулся и ушёл, а Драко тут же почувствовал на себе пристальный взгляд. Повернув голову, он встретился с её глазами. Она улыбалась. — Грейнджер, — предостерегающе протянул он. — Не смотри на меня так. Это не было… — Ты спас Фреда? — Технически — да, но я не… Она перебила его быстрым поцелуем — прижалась к нему резко, с силой, обхватила его лицо ладонями, словно пыталась дотянуться губами до глубин его души. Выдохнула в его рот — и будто вместе с воздухом выпустила всё своё горе, всю злость, всё, что не знала, куда деть. Ему показалось, что её губы дрогнули — на секунду растянулись в лёгкой, почти освобождающей улыбке. Это был тот самый поцелуй — потребности и боли, — который напоминал о том, что они ещё живы. Когда ты притягиваешь человека так близко и держишь так крепко, как только можешь, чтобы и самому не сломаться, и другого не разрушить. Когда больно, но ты продолжаешь, потому что эта боль — правильная. Та, которая напоминает: ты человек. Гермиона отстранилась, но осталась близко — лбом к его лбу, дыхание — на его губах. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — Сама не знаю. Просто… что ты здесь. Что ты здесь со мной. Голос у неё дрожал и был хриплым — как у человека, который только что плакал, — но на её щеках не было ни одной слезинки. Он нахмурился, провёл пальцами по её рукам. — А где мне ещё быть? Он не понимал, почему именно эти слова вызвали у неё такую реакцию, но они, видимо, попали точно в цель — что-то в ней расслабилось, как будто узел развязался. Она сжала его руки, ногтями впилась в ладони, и губы её снова расползлись в улыбке — тихой, по-настоящему её. Потом она снова его поцеловала — коротко, мягко, как печать, как точка в конце предложения. Он снова заметил, как какие-то гриффиндорцы и когтевранцы украдкой поглядывают в их сторону. Но ему было всё равно. Совершенно. Он просто радовался, что она здесь. Что она снова вернулась. Что боль больше не сжирает её изнутри до тла. Что она дышит, двигается, говорит. Гермиона отвела взгляд, медленно обвела глазами весь зал: хаос и суета, разбросанные одеяла, раненые, трупы, ученики, закатанные рукава, испачканные мантии. Её взгляд снова упал на погибших. И Драко внимательно следил за ней, готовый к тому, что она снова замкнётся, увидев Тонкс. Но выражение её лица было другим. Не отчаяние. Не оцепенение. Что-то между растерянностью и сосредоточенностью — как будто она только сейчас по-настоящему увидела, что происходит вокруг, и пыталась всё это разложить по полочкам, уяснить, пропустить через разум. — Как ты думаешь, у нас есть шанс? — вдруг спросила она. — Грейнджер, — осторожно начал он. — Ты же знаешь, мне лучше не задавать таких вопросов. — Всё равно хочу услышать твой ответ. Пожалуйста. Он вздохнул, потёр лицо ладонью. — Не знаю, Грейнджер. Пока всё выглядит… не лучшим образом. Хотя, с другой стороны, я только что почти нормально поговорил с Уизли. Может, всё возможно. Вдруг они… Он осёкся, заметив, что она улыбается. — Что? — Я думала, ты просто скажешь «нет». Но, похоже, часть твоего цинизма куда-то испарилась. Он чуть изогнул губы в едва заметной ухмылке. — Смело вини в этом себя. Она улыбнулась, выдохнула и склонила голову ему на плечо. Он почувствовал, как её тело немного расслабилось, и осторожно коснулся губами её виска — не совсем поцелуй, а как будто попытка удержать этот момент, замедлить его. Пусть это будет их крохотная передышка. На фоне всего этого. Даже когда где-то впереди закричали: «Нашли выжившего!» — он не шелохнулся. Уже не в первый раз кто-то так кричал. Эти возгласы стали для него как шум ветра — всегда рядом, но уже не трогают. Люди снова задвигались, засуетились, потянулись ближе ко входу, но он даже не посмотрел туда. И она — тоже. Пока он не услышал, как кто-то зовёт его. Он обернулся — рефлекторно. И увидел, как Миллисента проталкивается вперёд к раненым, раздвигая толпу. Вокруг кого-то сгрудилось человек шесть, среди них были мадам Помфри, Майлз, Трейси… Все переглядывались и переминались. Что-то было не так. Всё было не так — и он почувствовал это каждой клеткой. Не знал почему, но в животе уже поднимался страх — горячий, тяжёлый. Он машинально стал искать глазами Блейза, но нигде не мог его увидеть. Имя снова пронеслось над залом — громко, резко, в крик: — Драко! Он узнал голос. Блейз. И в этом голосе была такая паника, такая жгучая нота, что она будто ударила его в грудь. Он на секунду онемел. А потом паника рванула и в него — выстрелила холодом по позвоночнику. Он вскочил. Слишком поздно. Он уже всё понял. Не увидел, но понял. — Драко? — Гермиона тоже поднялась, её голос был рядом, но будто приглушён, как через толщу воды. — Что случилось? Он не ответил. Просто посмотрел вперёд. И прошептал — так тихо, что это был не звук, а выдох: — Тео. Голос Блейза снова разнёсся над залом: — Драко! Тело рванулось вперёд раньше, чем разум понял, что происходит. Будто две невидимые руки толкнули его в спину к другой стороне Большого зала. В виски ударил жар. Внутри всё вскипело. Пот стекал по спине, а кровь стучала в каждой клетке. Сердце колотилось так яростно, так безумно, что он ощущал пульсацию даже в пальцах ног. Тупо. Ритмично. Давяще. Его тошнило от страха — буквально. Желчь прижгла язык, пробилась в глотку. Только бы не Тео. Только бы не Тео. Только бы не Тео. Он тараном врезался в толпу — прорвался сквозь людей, опрокинул двух пуффендуйцев. Где-то за спиной Гермиона о чём-то спрашивала его, но он бежал дальше, лавируя между обломками и телами. Зал казался бесконечно длинным, как в кошмарном сне. Пусть это не Тео. Почему Блейз больше не звал его? Что-то изменилось? Он был почти у цели, но не замедлился. Не мог. Его гнал вперёд страх — неукротимый, голый, обжигающий. Он боялся того, что увидит. Боялся того, что узнает. Драко добрался до кучки сгрудившихся слизеринцев и резко затормозил, врезавшись в Майлза и Миллисенту. Оттолкнул их локтями и, опустив взгляд, увидел — и покачнулся назад, теряя равновесие. Майлз схватил его за руку, чтобы удержать, но Драко не заметил. Он смотрел только вперёд. Впивался глазами. Погружался. Медленно. С неверием. В оцепенение. Он даже не знал, с чего начать. Почему он не видел Блейза раньше? Потому что тот стоял на коленях. А на его коленях — Тео. Голова безвольно свисала набок, и лицо было таким распухшим, таким искажённым, что Драко не сразу поверил, что это он. Или не хотел верить. А может, надежда и отрицание — это одно и то же? Лицо Тео было настолько разбито, что казалось пёстрым. Глаза вздулись, заплыли, потемнели до чёрно-фиолетового с желтизной по краям. Из уха текла кровь, пропитывая волосы, сбегала по щеке. Густая тёмная струйка тянулась от губ — сквозь полуоткрытый рот виднелись испачканные кровью зубы. Слишком густая, слишком тёмная. Это не просто рассечённая губа. Царапины и синяки покрывали всё лицо — будто кто-то водил по коже ножом и углём, оставляя хаотичные пятна и линии. А сам он был… синим. Настолько бледным, что это отдавало в синеву. И тело — не лучше. Всё изранено, исцарапано, покрыто ссадинами и рубцами. Но хуже всего было не это. Рубашка. Нижняя часть его белой школьной рубашки была… пропитана. Насквозь. Пятно тянулось от живота вниз — тёмное, бурое, будто ржавчина. Слишком много крови. Слишком глубоко. Эта кровь лилась из длинной рваной раны в области живота, которая была чётко видна сквозь прореху в рубашке. Драко не мог оторвать от неё взгляда. Она словно глядела на него в ответ — влажная, сочащаяся, невозможная. Чем дольше он смотрел, тем сильнее замедлялся мир вокруг. Люди. Звуки. Сердце. Он будто застрял во времени. Оцепенел. Мозг отказывался работать, пока не уловит суть, пока до него не дойдёт, насколько всё плохо. И когда дошло — по-настоящему дошло — он почувствовал страх. И злость. Страх — потому что не знал, что делать. Злость — потому что, похоже, ничего сделать уже было нельзя. Мир снова сдвинулся с места. Шум вернулся. Сердце в груди рванулось вперёд — гулкое и неистовое. Барабанило так, будто собиралось вырваться наружу. В последний раз он ощущал подобное, когда увидел Грейнджер после Беллатрисы. То же чувство бессильной, удушающей ярости. Он протянул руку и коснулся руки Тео. Вздрогнул. Кожа была ледяной. Словно ребёнок, он слегка подтолкнул друга, как будто ожидал, что тот очнётся, моргнёт, пошутит. — Тео, — произнёс он. Голос прозвучал глуше, чем хотелось. Слишком глухо. Он попытался ещё раз: — Тео. Ничего. Он вздрогнул, когда тёплая ладонь легла ему на спину, между лопаток. Он не оборачивался — знал, что это Грейнджер. Она что-то говорила, но он не слышал ни слова. Просто стоял, смотрел на тело — и на Блейза. Блейз держал голову Тео на коленях. Осторожно. Почти благоговейно. Как если бы это была скорлупа уже треснувшего яйца. Его лицо, всегда спокойное, сейчас было искажено отчаянием и страхом. Никогда, никогда Драко не видел его таким. И от этого становилось только хуже. Потому что Блейз — это логика. Это голос разума. Если Блейз паниковал, значит, на то была веская причина. Если Блейз боялся, тогда бояться нужно было всему миру. Драко не мог отвести от него взгляда. Старался уловить слова, которые тот произносил. Он говорил. Нет, умолял — обращаясь к мадам Помфри, стоявшей рядом. Та выглядела измученной и ошарашенной, с пятнами крови на лице и мантии. В ушах гудело, но Драко изо всех сил пытался слушать. Отогнал посторонний гул и сосредоточился на голосе Блейза — словно тот был якорем в разыгравшейся буре. — …внутренние повреждения, мистер Забини. Слишком большая кровопотеря… — Да вы хоть что-то можете сделать?! — закричал Блейз. — Зелья… — Даже если бы они у меня были, вряд ли это что-то изменило бы. — Мадам Помфри резко выдохнула. — Уже поздно. У него… минуты. Может быть, час. Он умирает… — А вы просто будете стоять и ничего не сделаете?! — Я не могу ничего сделать. Простите. — Ей и правда было жаль. Но что проку в извинениях, когда ничего нельзя изменить? Драко молча смотрел на них. Он хотел вмешаться. Сказать что-то. Но язык не слушался. В голове крутились только обрывки — умирает, боль, Тео, Тео, Тео. Руки дрожали. — К чёрту ваши извинения! — рявкнул Блейз. — И вы называете себя целителем? — Блейз, — прошептала Лавгуд. — Мадам Помфри в этом не виновата. — Я и не говорю, что она виновата. Но она же должна лечить! Это её работа! Какой в ней толк, если она не может помочь?! — Я делаю всё, что могу, мистер Забини… — Этого недостаточно! Чёрт побери, недостаточно! Помфри прикрыла глаза и сжала переносицу. — Мне жаль, правда. Ничего нельзя сделать. Если вас хоть немного утешит, он, вероятно, останется без сознания и уйдёт спокойно. — Уходите, — безжизненно бросил Блейз. — Просто оставьте нас. Она кивнула, пробормотала очередное извинение и медленно отошла, направляясь к следующему раненому. Блейз шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и перевёл потемневший взгляд на Драко. Хотел что-то сказать. И Драко тоже хотел. Сотня вопросов готова была сорваться с кончика языка. Но слова не успели родиться. Потому что: — Ч-чёрта с два она хоть в чём понимает, — прохрипел снизу голос. Все одновременно уставились на Тео. Он с трудом разлепил веки, глядя вверх сквозь щёлочки. Сглотнул и закашлялся, выплёвывая кровь, которая стекала по подбородку. Дыхание — рваное, свистящее. Грудная клетка вздрагивала так, словно в неё били током. — Останется без с-сознания… конечно. Ещё бы она и з-плату свою сохранила. — Тео, — выдохнул Драко, наклоняясь ближе. — Тео, ты в порядке? Вопрос был дурацкий. Он понял это уже после того, как спросил. — Ага, — пробормотал Тео с хриплой усмешкой. — Всё п-просто великолепно. Ужас промелькнул в глазах Блейза. — Тео. Ты… ты слышал, что сказала Помфри? — Что я умираю? Ну, д-достаточно внятно прозвучало. — Он снова попытался усмехнуться. Получилось жалко. — Типично. Лежу на предсмертном одре — и вынужден глазеть на ваши рожи. — Что ж ты за кретин, сейчас не время для шуток! — выкрикнул Блейз. — Ты, чёрт возьми, умираешь! Ты это понимаешь?! — Т-технически, мы все умираем. — Голос Тео будто проваливался, но он продолжал. — Я просто обгоню вас всех на финише. Довольно неплохо, учитывая, что я вообще никогда никого не побеждал. А медаль дадут? — Заткнись! — взорвался Блейз. И в его голосе было всё: и ярость, и паника, и боль. Как в тот день, когда он испепелял яблони после исчезновения Лавгуд. — Прекрати клоунаду! Это не смешно! — Блейз, — мягко окликнула Луна. — Успокойся. — Нет, я не успокоюсь! — Он в отчаянии уставился на Тео. — Я же просил тебя! Я же говорил, не ходи за отцом! Я… — Я у-бил отца. Это не он. — Тео медленно повернул голову к Драко. — Это твой. Драко побледнел. Его тело качнулось вперёд. Позвоночник напрягся, будто на него навалился вес, который он еле мог выдержать. Или треснуть. Или просто рассыпаться на части. Он сжал кулаки до боли и снова взглянул на рану на животе Тео. Его чуть не вывернуло. — Мой отец? Он сделал это? — Н-не заводись. Думаю… думаю, это была случайность. Он что-то прокричал, а потом… потом стена рухнула. — Тео снова закашлялся, но попытался скрыть это под кривой ухмылкой. — Вот и всё, накрылась моя карьера чемпиона по ривердэнсу. — Прекрати, Тео, — выдохнул Блейз. — Не время для дурацких шуток. — Ты ждал трогательной прощальной речи? — Тео чуть дёрнулся. — Я её в другой к-карман положил. Не мой день, похоже. — Тео, — попытался Драко. — Перестань. Он всё ещё усмехался. Слабо. Но по-настоящему. — Господи, какие вы унылые… — пробормотал он. — Кто-то умер, что ли? Неловкое, липкое молчание опустилось на них, как пелена, — тяжёлое, душное, неотвратимое. Гермиона чуть сильнее прижалась к Драко, пальцем провела по ложбинке вдоль позвонка, словно пыталась хоть как-то успокоить. Он не отреагировал. Слишком скован, слишком раздавлен тишиной и происходящим. Хотел бы вырваться — из ситуации, из себя, из этого замкнутого круга, — но не знал как. Что он вообще мог сказать? Что должен был сказать? Стоит ли говорить хоть что-нибудь? Похоже, Блейз тоже не находил слов. Его губы беззвучно шевелились, глаза метались между изуродованным лицом Тео и кровавой раной — расширенные зрачки, застывший взгляд, как у ребёнка. Но тишину нарушила Луна. Она наклонилась ближе, чтобы разглядеть Тео, и с той самой своей отстранённой наивностью спросила: — Тебе страшно? Улыбка мгновенно исчезла с его лица. Словно дождь смыл её с оконного стекла. Лоб нахмурился, челюсть сжалась. Он вдруг стал очень серьёзным. — Н-нет. Не страшно. Луна чуть нахмурилась. — Почему? — Я просто устал, — выдохнул Тео, голова слабо покачнулась на коленях Блейза. — Устал… до тошноты. — От чего? — спросил Драко. — От всего… — Тео сделал болезненный вдох. — От этой жалкой пародии на жизнь. От того, что несчастен и ничего не делаю, чтобы стать счастливым. От того, что кричу о помощи и отталкиваю тех, кто хочет помочь. От того, что хочу что-то изменить, но ничего для этого не делаю. От того, что всё время чувствую… разочарование. И сам — одно сплошное разочарование. От того, что во мне давно нет ни страсти, ни радости, ни интереса — ничего. От злости. От страха. От этой бесконечной грусти. От того, что притворяюсь, будто всё в порядке. От того, что притворяюсь, будто понимаю, что происходит. Я… просто сыт по горло. Потому что всё это — ничтожно. И в этом виноват только я. — Ты? — переспросил Блейз. — Почему ты? — Потому что моя жизнь — как клетка. И из неё я вижу, как вы двигаетесь дальше. Радуетесь. Любите. Просто… живёте. А я сижу — и смотрю. И время от времени кто-то протягивает мне ключ, чтобы я мог выйти… но я не открываю. Потому что клетка — моя. Я её ненавижу. Но она — моя. И каждый раз, когда мне дают ключ… я его выбрасываю. Я всегда буду его выбрасывать. Даже не знаю почему. — Он закашлялся, брызги крови упали на рубашку Блейза. — Вот вам и предсмертная речь, ублюдки. Одна-единственная упрямая слеза скатилась по щеке Блейза. — У тебя были мы. — Э-этого мало, — пробормотал Тео, голос на грани слышимости. — Н-нужна была причина… своя. Так и не нашёл. Так и… не был рядом. Драко снова придвинулся ближе, осторожно положил руку ему на плечо. — Больно? — Нет, — прошептал Тео, судорожно сглотнув. — Не… не больно. Просто… устал очень. Он тяжело моргнул. А когда открыл глаза — они были круглыми и перепуганными, будто до него наконец дошло, насколько всё серьёзно. Руки резко дёрнулись вперёд, вцепились в рубашку Блейза — судорожно, с силой, будто хватаясь за жизнь. Дыхание сбилось, стало рваным, прерывистым. Он заплакал. Горько. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, падали на колени Блейза. — П-проследи, чтобы… чтобы меня не похоронили рядом с отцом, — выдохнул он. Голос был слабым, надломленным. — Не с ним. Ни с кем из них. П-пожалуйста. Блейз чуть подался вперёд, прижал его голову к себе аккуратно, будто боялся сломать. — Хорошо. Т-с-с. Всё будет хорошо. — Спроси у Андромеды… можно ли мне… у Теда. Я бы хотел быть рядом с ним. Она… она, наверное, не будет против, да? Ты думаешь, она не будет против? — Уверен, не будет, — кивнул Блейз. — По-пообещай, что спросишь. — Обещаю. Тео издал тяжёлый, глухой стон, он стиснул зубы и снова потянул за рубашку Блейза: — Я знаю, мы говорили, что не стали братьями, когда наши родители поженились… но ты, засранец, был мне… был ближе всех. — Я знаю, — выдохнул Блейз. — Х-хоть ты и мудак. Драко не понял, засмеялся Блейз или всхлипнул. — Драко, — прохрипел Тео, повернув голову. — Рад, что… ты не тот самый ублюдок-Пожиратель. Рад, что ты… что-то в себе… по-человечески… поменял. Рад, что мы… — Друзья, — подсказал Драко. — Т-типа того. Драко зажмурился. Он всеми силами пытался держаться и не рассыпаться. Но это было тяжело. Слишком. Он никогда раньше не терял никого… по-настоящему. Никого, кто что-то значил. А это — давило. Камнем в груди — таким огромным, что горечь поднималась в горло, а дыхание перехватывало. В глазах что-то жгло. Пот или слёзы — уже не разобрать. Но жгло. Тео выдохнул и обмяк, откинувшись на колени Блейза. Глаза чуть прикрылись. — У-ужасно устал. — Нет, подожди! — крикнул Драко. — Ещё немного. Потерпи чуть-чуть. Может, когда зелья… что-нибудь сработает. — Нет… Я думаю… думаю, пришло время. Всё. — Нет-нет-нет, Тео, пожалуйста, потерпи. Ну же. Расскажи нам ещё один дурацкий анекдот. — А-анекдот? — прошептал он. — Вот: жили-были три слизеринца… три п-проклятых слизеринца. Первый влюбился в г-гриффиндорскую принцессу и стал хорошим. Второй — в ангела из Когтеврана… и тоже стал хорошим. А третий… третий ни-ни… ничего… но… но он пытался… Наступила пауза. Глухая. Звенящая. А потом голова Тео безжизненно склонилась набок, повисла на локте Блейза. Волосы упали на лоб, прикрыв смотрящие в пустоту глаза. Только струйка крови, сбегавшая с подбородка вниз по шее, продолжала литься, пока не затекла в ямку ключицы. В остальном он оставался неподвижен. Навсегда. Умер. Драко сидел на холодном полу, не отрывая глаз от Тео, будто ждал, что тот моргнёт и скажет что-нибудь вроде: «Напугал, да?» или «Вы бы видели сейчас свои рожи». Но ничего не происходило. Ничего. И когда до него медленно дошло, что всё это — всерьёз, что Тео больше никогда не пошутит, не вздохнёт, не скажет ни слова — его будто что-то разорвало изнутри. Тео больше не было. Его не будет нигде. От него осталась только пустота. Только прореха, в которой раньше была жизнь. Больше не будет ни взгляда, ни голоса, ни его колких фраз, ни вымученных смешков. Тео ушёл. Насовсем. И что-то в Драко треснуло. Пока Блейз бережно прижимал тело Тео к груди и склонялся над ним, Драко резко вскочил, вылетел из Большого зала. Мир снаружи был ярким, живым, каким-то ослепительно равнодушным, будто ничего не случилось. Хотя случилось всё. Всё полетело к чертям. Всё развалилось. Он сорвался на бег, промчался мимо Вуда и Лонгботтома, тащивших ещё один труп. Из коридора будто выкачали весь воздух — дышать было нечем. Но он не останавливался. Не мог. Где-то по пути он вытащил палочку Андромеды — теперь она в полной готовности в его кулаке. К чему — он не знал. — Драко! Грейнджер. Но он не остановился. Даже ускорился. Он слышал позади её шаги — и знал, что она бежит за ним. Но он не хотел, чтобы она его догнала. Она бы его остановила. А он не хотел останавливаться. Ему нужно было сделать какую-то глупость. Нужно было что-то разбить. Что-то взорвать. Ему нужно было, чтобы вокруг разыгрался целый оркестр хаоса, чтобы заглушить тот, что бушевал у него в груди. — Драко! Чёрт. Она уже была совсем близко. В любой другой день он , со своими длинными шагами, с лёгкостью оторвался бы от неё, но сейчас он был дезориентирован и с трудом дышал. Игнорируя боль в теле, продолжил свой побег, но потом пальцы вцепились в его локоть, потянули назад. Он попытался вырваться, но Гермиона крепко его держала. — Драко, остановись! — закричала она. — Что ты делаешь? — Отстань! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Оставь меня! — Куда ты вообще собрался? Неужели правда хочешь пойти в лес и найти Пожирателей? А разве не это нужно сделать? Он сам не знал. — Я не знаю! Мне просто надо… выбраться отсюда! Мне нужно что-то сделать! — Драко, посмотри на меня! — закричала она. Он не посмотрел. — Я сказала, посмотри на меня! Когда он так и не обернулся, она резко дёрнула его локоть, заставив развернуться, и обхватила его лицо, так сильно впиваясь в челюсть, что стало больно. Ему было всё равно. Он уставился вниз — и только тогда понял, как сбилось его дыхание. Частое, рваное, почти паническое. И дело было не только в беге. Это была ярость. Она пронизывала его насквозь, жгла изнутри, текла по венам, словно в кровь впрыснули керосин, готовый вспыхнуть от любой искры. — Отпусти, — выдавил он сквозь зубы. — Драко, поговори со мной. Я понимаю. — Вот в чём, блядь, проблема! — взорвался он, откинув её руку с лица. — Все всё понимают! Каждый здесь кого-то потерял! Может, даже не одного! А значит — никто не понимает! — Что ты имеешь в виду? — Сколько друзей ты потеряла сегодня, Грейнджер? Десять? Двадцать? — Он мотнул головой. — А я могу пересчитать тех, кто мне не безразличен, по пальцам одной руки! Это всё, что у меня есть! Всё, что было! И теперь одного из них — нет! Он замолчал. Закрыл глаза. — Его больше нет. Просто… нет. — Мне жаль, что Тео умер, — сказала Гермиона. — Мне жаль, что ты потерял друга, Драко. Что-то в этих словах сбило его с ног. Как от удара в живот. Всё накатило разом: бессонница, бой, страх, тревога, боль — всё. Он был вымотан. Полностью. За последние часы он успел пережить слишком многое: от эйфории, когда нашёл Грейнджер, до опустошающей потери — всего пару минут назад. И все оттенки между. Всё, что только возможно. Он чувствовал — телом, мышцами, кожей — тяжесть всех этих эмоций, словно нёс их на себе. Он слишком устал от всех этих чувств. От того, что приходилось идти дальше, несмотря ни на что. Он посмотрел на Гермиону. И не знал — прижать её к себе или сбежать. Поэтому не сделал ни того, ни другого. Остался. Он чувствовал её взгляд. Осторожный. Проникающий. И вот она подошла. Медленно. Аккуратно подняла руки, провела пальцами по его скулам, погладила губы. Он не шелохнулся. Просто стоял. И ощущал каждое её прикосновение — мягкое, тёплое, убаюкивающее. Её дыхание касалось его кожи. Остужало. Уносило с собой злость. И тогда пришло то, чего он боялся больше всего. Горе. С яростью он справиться мог. Горе же было чуждым, липким, неуправляемым. Оно лезло внутрь. Поглощало. — Именно так? — спросил он. Голос — тихий. Почти детский. — Так… так и ощущается? Потеря? — Да, — ответила она, всё ещё касаясь его лица. — Именно так. — А когда это проходит? Гермиона вздохнула, поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы — в те самые, что не отвечали, остались сжатыми, мёртвыми под её губами. Когда она отстранилась, то тихо произнесла: — Не уверена, что это вообще когда-нибудь проходит, Драко. Её слова ударили точно в цель. Голова сразу заболела, будто изнутри забили набатом. За глазами пульсировало и подступали слёзы. Или это слёзы вызывали боль. Он сам не знал. Знал только одно — они подходили. Эти чёртовы унизительные слёзы. И, Мерлин, как же они жгли. Как будто выдирали клочки плоти, пока рвались наружу. Он опустил взгляд в пол, зажмурился, пытаясь загнать их обратно или хотя бы спрятать. — Драко, — сказала Гермиона, снова за подбородок поднимая его лицо. — Если хочешь плакать — плачь. — Я не собираюсь, блядь, плакать, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, не открывая глаз. — Что это вообще даст? — Ровным счётом ничего. Но большинство плачет, когда кого-то теряет. И в этом нет ничего постыдного. Он поймал себя на том, что удивлён: она не говорила, что всё будет хорошо. И слава богу. Он бы не вынес этого. Он хотел, чтобы её слова что-то значили. Чтобы она отвечала честно. Как всё это — по-настоящему. Чтобы в них была правда — её, прожитая. Потому что для него всё это было впервые. И он не знал, что делать. Он шумно вдохнул, изо всех сил сдерживая слёзы, сжав себя в кулак. И, возможно, ему бы это удалось — если бы он не посмотрел на неё. Если бы не её глаза, полные спокойного сочувствия. Не жалости — понимания. — Я никому не скажу, — прошептала Гермиона. — Если тебе нужно оплакать потерю друга — поплачь. И его прорвало. Он уткнулся лицом в её плечо и просто захлебнулся в рыданиях. Будто маленький, испуганный мальчик. Он плакал из-за войны. Из-за себя и неё — из-за того, что они выжили, чтобы видеть, как другие умирают. Плакал из-за отца — потому что не знал, остался ли у него вообще отец. Но больше всего он плакал из-за Тео. Потому что его больше нет. Из-за пустоты, которая осталась. Просто дыра в пространстве — без голоса, без лица, без смысла. Он плакал, пока слёзы не иссякли. Пока не опустел. Но Тео был всё так же мёртв. И ничего не изменилось.