Часть 1. Первый шаг

Прошло уже две недели с тех пор, как Рейвен ступила на землю Стардью, и ни одна из её лопат, которые достались ей от дедушки, так и не коснулись почвы. Ферма оставалась в том же состоянии, в каком она её впервые увидела: заросшая, тихая, будто сама природа затаила дыхание, ожидая чего-то. Рейвен не ждала. Она просто жила. В доме она навела порядок — расставила книги, повесила на стену гитару, даже открыла окно на чердаке, где солнечный свет ложился как в галерее. Но за порогом, где начиналась «ферма», всё оставалось нетронутым. Каждое утро она выходила с чашкой кофе на крыльцо, садилась на старую ступеньку и смотрела на поле. Оно было на ладони, как белый лист, но не тот, что манит художника, а тот, что пугает его до дрожи. Рейвен не чувствовала связи. Всё это — трава, земля, клочки старой изгороди — казалось чужим. Словно она попала на чужую сцену без сценария. Словно первый концерт, когда толпа тебя ещё не знает и тебе надо показать и доказать что ты достойный. Она хотела быть лучше, а сейчас она просто маленькая девочка, которая застряла у самой себя в голове. Её спасали сбережения: достаточно прилична сумма денег, которая остались после работы в Джоджа и выступлений. Этого хватало, чтобы покупать продукты у местных — хлеб у Пьера, молоко у Марни, овощи на рынке. Тут всё стоило дёшево, и люди были добры, но Рейвен не могла избавиться от ощущения, что она гость, пусть и с ключами от дома. Иногда она брала гитару и играла на крыльце. Музыка рассыпалась по ветру, и птицы, казалось, слушали. Но земля молчала. Ей казалось, что ферма ждёт. Но не её. Пыльная тропинка вела сквозь деревья, чьи ветви шептали под ветром. Рейвен шла к дому Робин, и каждый шаг отдавался чем-то странным — не в ногах, а внутри, в груди. Стянутое горло, лёгкое головокружение. Она давно не чувствовала этого — старое напряжение перед неизвестным, которое когда-то было перед выходом на сцену. Только тогда это было волнующе. Сейчас — тревожно. Дом Робин стоял крепко и уверенно, будто часть ландшафта, котрый так хорошо гармонирует со всей отстальной жизни в деревне, хоть дом плотницы был расположен далековато от центра. Откуда-то доносился стук молотка и голос — Робин кого-то отчитывала с характерным деревенским юмором, а потом рассмеялась сама, громко и заразительно. Всё это казалось слишком живым, слишком настоящим, слишком... чужим. Ты справишься, — тихо сказала себе Рейвен, сжимая пальцы в кулак. Но даже её собственный голос внутри казался тусклым. Всё ещё не забывалось, как чувствовала себя тогда, когда её бывшая инди-группа была свободной, настоящей. В их музыке было что-то дикое, искреннее, как бег босиком по лужам. Они были на взлёте, и всё шло как по нотам... пока каждый не начал играть свою партию громче других. Эго стало важнее ритма. И однажды всё рассыпалось — не с криками, а с глухим щелчком — как порванная струна. Рейвен долго приходила в себя. Она не знала, как звучит одиночество, пока не оказалась без группы. Когда группа только раждалась Рейвен понимала и знала риски, знала что талантливые и творческие личности могут конфликтовать и стремиться играть в гонки, играть в "кто лучше" и по итогу остаться ни с чем. Но даже тогда она не ощущала такой нотки страха как сейчас. И теперь этот страх — снова вложиться, снова кому-то довериться, снова поверить — он шёл с ней рядом, шаг в шаг. Но любопытство было сильнее. Сын Робин. Музыка. Возможно... Если не ферма — может быть, это? Она остановилась у двери и прежде чем постучать, на мгновение закрыла глаза. Вдох. Выдох. Потом постучала. Раз — уверенно. Второй — чуть тише. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Робин. Та же тёплая улыбка, та же энергия. — Ну надо же, гость с утра пораньше! За молотком пришла или всё-таки решила поговорить? А может совет по ферме? Подмигнула Робин в ответ на её неожиданный визит. Рейвен выдохнула, немного неловко улыбаясь. — Ни то, ни другое. Ты говорила... у тебя сын играет в группе?