Глава 10: История в середине лета

      Артемида, лагерь охотников.              Когда Артемида вернулась в лагерь в Запретном лесу, уже стемнело, она провела день на острове Делос, своем родном краю, чтобы остудить буйный нрав. На острове богиня долго размышляла о случившемся и поняла, что, хотя её гнев на Гарри был оправдан, она позволила ему взять верх над собой и диктовать ей свои действия в те моменты. Его бледное лицо, широко раскрытое глаза, дрожащее от страха тело, мелькало в её памяти каждый раз, когда она подумала об этом: обычно это бы её устроило но этот раз всё было по-другому; и ей не нужно было быть её братом, чтобы понять, кого Гарри видел на её месте в тот момент.              Она вернулась, когда подавали ужин, и была встречена уважительными кивками охотниц, которые уже привыкли к её вспыльчивости и знали, что она не вернется, когда гнев все ещё омрачает её разум. Сидя у большого костра, она заметила Аталанту, сидящую с Софи и одной из многочисленных нимф, которые составляли её подручных; каждые несколько мгновений Аталанта бросала взгляд на ряд палаток, и в ее глазах было беспокойство, а лицо — хмурое, несомненно, она волновалась за Гарри.              — Миледи, я рад вашему возвращению, — поприветствовал её слепой охотник.              Сесилия почтительно склонила голову:              — Я хотел спросить, могу ли я украсть минутку вашего времени, у меня есть новости об охоте, — сказал он ей, и Артемида кивнула, ведя его обратно в свою палатку. Ни Зои, ни ее Оленя там не было, но зато был кое-кто другой: белоснежная сова смотрела на нее с гневом в глазах, когда она вошла и заняла свое место под стойкой для лука.              Дафнис и Сесилия, которая расположилась слева от нее, так как знала, что справа от нее место Зои, она повернула голову к Дафнису:              — Я слушаю, командир, затем сообщу Зое, когда она вернется, — сказала Артемида своему верховному жрецу.              Дафнис открыл рот, чтобы заговорить, но остановился, а на его лице появляется странное выражение, прежде чем он закрыл рот и кивнул, прежде чем продолжить:              — Я говорил с Эшли, она думает, что с помощью Розы сможет сделать природный пестицид из некоторых растений и грибов, найденных в лесу, и добавить его к нашим дымовым стрелам, — Эшли была сравнительно новой охотницей и была с ними всего пятнадцать лет, но была дочерью Гефеста, в то время как Роза была одной из ее подручных в течение последнего столетия и была могущественной лесной нимфой, которая искала её защиты у обезумевшего от похоти Диониса. Она была рада, что и её подручные, и охотники могут хорошо работать вместе и предлагать отличные идеи, как улучшить их работу, но пока Дафнис продолжал говорить, мысли Артемиды вернулись к сегодняшнему дню, к её гневу на Гарри, к её реакции на то, что глупый мальчик выбежал из укрытия, когда прямо напротив него расположился неизвестный враг. Одна стрела, одна стрела — и Гарри был бы мертв. Артемида вздохнула, глядя в серебристый огонь. За все ее разговоры о том, что нельзя действовать необдуманно, она, похоже, не могла прислушаться к своим собственным словам.              — Я поговорил с Аталантой и Бриттани и получил приблизительную карту местности. Думаю, мы могли бы использовать возвышенность, которую дает небольшой утес, чтобы отвлечь внимание и дать нескольким нимфам время скрыться в деревьях, — продолжил объяснять Дафнис, и Артемида кивнула, но не слушала его, поскольку в голове у нее все время всплывали слова, которые она произнесла в гневе, и лицо Гарри, искаженное страхом. Она переступила черту, которую поклялась себе никогда не переступать. Она показала ему, что может быть такой же, как смертные, которые издевались над ним всю его жизнь, и все потому, что потеряла самообладание.              — Тогда мы можем войти в замок, это будет легко, там никого не будет летом, — сказал командир, и его богиня снова рассеянно кивнула. Как она могла все исправить? Их отношения и так были не очень хорошими, не такими плохими, как у Виктории и ее отца, Ареса, не такими пассивными, как у Софи и Диониса, но и не такими хорошими, как у неё и её матери. Возможно, ей стоит вернуться в Нью-Йорк и поговорить об этом с Лето. Мать будет разочарована, но Артемида уверена, что та поделится с ней своей мудростью о том, как стать лучшей матерью.              — …После того, как мы перебьем горожан, мы проведем ритуальную кровавую оргию на вершине самой высокой башни, Сесилия вызвалась стать жертвой-девственницей, — сказал Дафнис, пока Сесилия смотрела на него в шоке и замешательстве.              — Да, Дафнис, это звучит прекрасно, — сказала Богиня дев, и Сесилия вскинула голову, и у неё физически отвисла челюсть.              — Миледи! — в шоке вскрикнула Сесилия, Дафнис вздохнул, когда Артемида подняла голову и заморгала, глядя между ними.              — Что? — спросила Артемис, не понимая, что происходит.              — Возможно, это лучше оставить на утро, миледи, — сказал Дафнис, — Кажется, вас отвлекают другие дела, — добавил слепой охотник.              — Неужели меня так легко прочесть? — со вздохом спросила Артемида, потирая глаза.              — Только для тех, кто знает вас так же долго, как я, миледи, — сказал Дафнис, — К тому же вы только что согласились, чтобы охотницы нарушили свою клятву, уничтожив город, полный мирных жителей.              — Возможно, ты прав, Дафнис, я прошу прощения за то, что не уделила тебе времени, о котором ты просил, — сказала богиня своему командиру, но тот лишь покачал головой.              — Нет, миледи, — говорит Дафнис, — все в порядке, я должен был догадаться, что вы будете отвлечены тем, что произошло сегодня утром, кроме того, так мы сможем переговорить с Зои утром, чтобы она обо всем подумала, — сказал он Артемиде, и богиня кивнула.              — Спасибо за понимание, Дафнис, — сказала ему Артемида, — ты свободен до утра, — добавила она, а слепой охотник и его спутница встали, собираясь выйти из палатки, но Дафнис остановился и оборнулся к ней.              — Если вы не возражаете, миледи, что из случившегося сегодня утром вас так беспокоит? Я понимаю, что вам не нравится терять самообладание на охоте, но то, что сделал Гарри, было из ряда вон выходящим, он проигнорировал прямой приказ и подвергнул себя опасности, и его наказание могло бы быть гораздо хуже, — заметил он.              Если бы у мальчика была нормальная жизнь, то то, что я сделала сегодня утром, не было бы так плохо, но, к сожалению, у него была жизнь, далекая от нормальной, — со вздохом произнесла Артемида, и её командир, к его чести, тут же всё понял              — Вы имеете в виду, что… — Дафнис осекся, надеясь, что его богиня скажет, что он ошибается.              — С ним… плохо обращались, — мрачно подтвердила Артемида. — Да, очень плохо, — прошептала она, чувствуя, как в груди поднимается редкое чувство неудачи, — наши отношения в лучшем случае были… натянутыми, он не доверяет мне, во всяком случае, не полностью. Но понимает, почему я не пришла за ним до середины прошлого года, и знает, что я бы пришла, если бы знала, но это не меняет того, что я этого не сделала, — тихо призналась Артемида, — И теперь, после сегодняшнего утра, я считаю, что своими необдуманными поступками и словами разрушила то доверие, которое у него ко мне возникло, и не знаю, как это исправить, — сказала она ему, и Дафнис кивнул, крепко держа трость, затем вышел.              Артемида откинулась на большую подушку, на которой сидела, и вздохнула, наверное, уже в тысячный раз за эту ночь. Она смотрела на подставку для лука, древнее темное дерево привлекает ее внимание:              — Что мне делать, Орион? — спросила она у лука, надеясь вновь услышать голос своего старого друга, чтобы он посоветовал ей, как когда-то часто делал, но голос молчит, лишь трепет крыльев наполнил шатер, и рядом с богиней Охоты что-то приземлилось. Артемида посмотрела в светящиеся желтые глаза белой совы. Сова ухнула на нее, и в этом слышалась злость, расстройство и разочарование одновременно.              — Я знаю, Хедвиг, знаю, — сказала Артемида сове, — но как же мне все исправить? Я не знаю, что делать, — сказала она рассерженной сове.              Хедвиг затрясла головой и когтями и снова ухнула, еще злее, чем прежде.              — И как это поможет? — спросила Артемида: — Я сомневаюсь, что мальчик… — но богиню прерывал ещё более злое уханье совы, а её белые перья совы распушились. Артемида подняла бровь: Гарри был прав, она довольно властная.              — Сомневаюсь, что Гарри, — Артемида произносит его имя с ударением, — хочет говорить со мной прямо сейчас, — но сова снова ухнула, затряслась и расправила крылья в знак агрессии. Решив, что хватит с нее властной и довольно грубой совы, Артемида подняла руку и обратилась к домену дикой природы, после чего добавила его в голос: — Успокойся, Хедвиг, я пойду к мальчику утром, когда у него будет время побыть наедине, — сказала она ей, и на этом все. Её голова опустилась обратно, но, когда её рука начинает опускаться, её атаковали клюв и когти; Артемида в шоке отдернула руку и посмотрела на сову. Крылья Хедвиг были все еще распростерты, перья всё ещё распушены, и, она смотрела на удивленное лицо богини, сова пронзительно ухнула и захлопала крыльями.              — Конечно, ты останешься его совой, несмотря ни на что, — сказала Артемида и покачала головой, когда Хедвиг вытянула шею, давая понять, что она думает о том, чтобы называться чьей-то совой, кроме совы Гарри.              — Да, — вздохнула Артемида и встала, а Хедвиг, захлопала крыльями, подлетела к богине и села на плечо. — Чем раньше я попробую, тем лучше, ты действительно похожа на Афину своей мудростью, Хедвиг, — сказала сове богиня охоты, и начала почесывать подбородок совы, прежде чем они обе покинули палатку. Аталанта все еще сидела у костра и выглядела такой же хмурой и обеспокоенной, как и тогда, когда Артемида вернулась в лагерь, и она богиня подошла к своей охотнице.              — Аталанта, — мягко сказала Артемида, львица подняла на неё глаза, и склонила голову в знак приветствия, но ничего не сказала: — Гарри поел? — спросила она.              — Не знаю, миледи, — ответила та, — я не видела его с утра. Софи пыталась принести ему еду, но вскоре вернулась с тарелкой, — сообщает она Артемиде, и пожала плечами, на что богиня кивнула.              — Дай мне час, мне нужно поговорить с ним самой, — сказала Артемида, — А потом ты можешь пойти и прижаться к своему детенышу, — сказала Богиня, пытаясь пошутить, но в ответ получила лишь кивок. Богиня ещё раз вздохнула и пошла к кухонному шатру, где на нее странно посмотрели, прежде чем она взяла тарелку с едой. Пройдя по рядам палаток, они с Хедвиг быстро оказались у палатки Гарри и, постучав по заслонке, позвала его.              — Гарри, это я, можно войти? — Артемида выжидала мгновение и не получила ответа, тогда попыталась еще раз: — Гарри, пожалуйста, я просто хочу поговорить, я останусь снаружи, если хочешь, я принесла ужин! — сказала она, он уже должен быть голоден, но ответа все равно не было. На мгновение она замешкалась, прежде чем потянуться к створке палатки, но её рука остановилась за дюйм до нее, и не из-за действий самой богини, а из-за невидимой силы. Артемида, конечно, могла бы прорваться сквозь нее, ведь это всего лишь смертная магия, но Гарри сделал это специально или случайно? Это остановило бы большинство охотников, но не ее и не Зою, если бы они захотели войти. Недолго думая, она прорвала завесу, откинула заслонку палатки и вошла внутрь.              В палатке было темно, неестественно темно, не было света ни от костра снаружи, ни от фонарей внутри. Было темно,              Темно, как в чулане ночью.              Взмах руки — и палатка наполнилась мягким сиянием лунного света, почти все было таким же, как и утром, когда Артемида разбудила Гарри. Хедвиг тихонько пискнула, и подлетела к своей серебряной клетке, затем устроилась в ней, чтобы поесть и попить воды. Единственное, что было не на своем месте, — стул, стоявший перед столом, теперь валялся на полу на боку. Артемида подошла к нему и поставила тарелку с едой на стол, а затем подняла стул и поставила его на место.              — Гарри, — тихо произнесла Артемида, — вылезь, пожалуйста, из-под стола, — попросила она, но ни звука, ни движения не было слышно. Неужели мальчик уснул?              Опустившись на колени и заглянув под стол, она действительно увидела Гарри, свернувшегося в клубок, который обхватил руками колени, и подтянул их к груди, а сам уткнулся в них носом. Это была та же самая поза, в которой он находился в Стране Теней, когда она за ним присматривала, и Артемида, поняла, что это плохой знак, вздохнула и села на пол.              — Я принесла тебе ужин, — сказала Артемида, — я даже не подумала об обеде, когда уходила сегодня утром, — сказала она, но мальчик по-прежнему ничего не ответил. Артемида потерла лицо и придвинулась ближе к Гарри: — Прости, Гарри, я, возможно, слишком остро отреагировала сегодня утром, — призналась она ему, но мальчик по-прежнему ничего не ответил. — Гарри, пожалуйста, поговори со мной, — сказала Артемида, и потянулась к нему, но остановилась, так как мальчик отшатнулся от неё, и это ранило её ещё больше, чем она готова признать: Гарри, пожалуйста, я не знаю, как это исправить, тебе нужно поговорить со мной, — сказала Богиня, но мальчик все равно ничего не делал, и Артемида вздохнула, прежде чем встать, не зная, что делать, и даже как это сделать, если бы знала.              — Все в порядке, Гарри, — сказала ему Артемида, — я вернусь завтра, просто… просто съешь свой ужин, хорошо? — не дождавшись ответа, она посмотрела на защитницу своего сына, которая тихонько шипела на нее, и вздохнула, прежде чем выйти из палатки.              Вернувшись к себе, Артемида погрузилась в раздумья: откуда ей, богине охоты, знать, как утешить того, кто так сломлен, как Гарри? На сердце мальчика остались тяжелые шрамы, а его доверие к авторитетам почти не существовало, и одним необдуманным и глупым поступком она разрушила то хрупкое доверие, которое обрела с его стороны. Артемида мало что знала о воспитании детей, она была защитницей девочек, но это не значит, что она знала, что делать с таким, как Гарри. Когда она спасала ребенка, взывавшего о помощи, то относила его в свой храм, где его кормили, мыли и одевали, а затем передавала своей матери, чтобы та нашла для него любящий дом. У нее не было ни идей, как это исправить, ни базы знаний, ни доступа к какому-либо домену, который мог бы помочь.              Когда она вернулась в свою палатку, намереваясь сидеть и ждать, пока Гарри придет к ней, если он, конечно, придет, то была удивлена тем, кого там нашла.              — Сесилия, — сказала Артемида, приподняв бровь, — что ты здесь делаешь? Дафнису что-то нужно? — спросила она, но крошечная девочка покачала головой.              — Нет, миледи, — ответила Сесилия, — он сейчас наслаждается своим книжным клубом среди ваших служанок, я пришла одна, — сказала она.              — Тогда чем я могу тебе помочь? — спросила Артемида, ей было любопытно, чего она хочет: Сесилия никогда ни о чем не просила, да и вообще мало чего хотела, кроме работы с Дафнисом. Если между ними и были какие-то романтические чувства, то ни один из них не признается в этом, но девушка снова покачала головой.              — Ничего, миледи, — сказала Сесилия Артемиде, — я пришла предложить свою помощь мистеру Поттеру, — с грустной улыбкой сказала она.              Гарри Поттер.              Гарри не знал, почему думал, что что-то изменится, почему надеялся, ведь все они были одинаковы. Никто из них никогда не помогал, и никому из них не было до этого дела, что бы ни говорила Гермиона, никто из взрослых не поможет ему, ему было лучше быть одному.              После того, что случилось сегодня утром: Артемида закричала и швырнула его, как это неоднократно делал дядя Вернон, Гарри бросился к палатке, бежал так быстро, как только мог, стараясь не обращать внимания на голоса тёти и дяди, кричащие в его голове, но не мог. Даже сейчас они эхом отдавались в его голове, словно тихий зловещий шёпот, повторяя то, что они говорили ему день за днём и год за годом. У него не было здесь ни чулана, ни кладовки, поэтому он искал самое маленькое помещение, куда можно было бы заползти и спрятаться, желая, чтобы мир оставил его в покое. К счастью, так и случилось: в самые тяжелые времена и самые тихие ночи здесь становилось темно и тихо, как в чулане. Гарри не смел двинуться с места под столом — слишком много уроков в него вбили, чтобы он мог это сделать.              Когда Артемида приходила с едой, он просто молчал, притворяясь, что его не существует, чувствуя себя глупо, что доверял кому-то, он был глупым, никчемным, жалким и всем тем, кем его считали. Он не мог выполнить даже простой приказ? С таким же успехом он мог бы сейчас выхватить свою палочку и покончить со всем этим.              Гарри ненавидел эти мысли, ненавидел тоску по своему чулану и ненавидел думать о себе так. Но ничего не мог с собой поделать, повторяющиеся слова, произнесённые за двенадцать лет его жизни, вбивали в него эту реакцию, как молоток вбивает гвоздь за гвоздём, пока они не построили в его голове дом, чтобы он остался там навсегда, как ему казалось. Он думал, что, уйдя от них, выбраться из чулана, наконец-то освободится от всего этого, но на самом деле ему казалось, что он никуда и не уходил.              После ухода Артемиды Гарри решил, что на этом всё, больше никто не заходил к нему, не приносил обед или ужин. Ещё одна причина, по которой он считал себя идиотом, ведь поверил в такой глупый трюк, который провернула с ним Артемида. Но восемьдесят душ пульсировали как одна, и он удивился, когда створка его палатки открылась во второй раз за вечер. Поначалу Гарри не мог определить, кто к ней подошёл, из-за легких шагов и небольшого размера ступней, но, когда голос заговорил, это смутило еще больше.              — Мистер Поттер? — заговорила Сесилия: — Я знаю, что вы здесь, и хотела спросить, не могли бы мы поговорить, — глаза слепого охотника сделали паузу, ожидая ответа. Но, как и в случае с Артемидой, Гарри не ответил, он просто хотел, чтобы она ушла.              — Мистер Поттер, если вы ничего не скажете, я буду считать, что вы не возражаете, что я здесь, — сказала Сесилия. Гарри захотел что-то сказать, но желание не существовать пересиливает даже это, и вскоре в палатку вошли шаги и подошли к столу, прежде чем раздался щелчок и палатку залил свет.              — Вот так, гораздо лучше… — но Сесилия остановилась: — О, Боже, это очень мило, жаль, что мы не можем так делать с нашими палатками, я полагаю, что баня — это тоже ваших рук дело? — спросила самая маленькая служанка, но ответа так и не получила: она поставила электрический фонарь на стул и заглянула под стол. — Здравствуй, Гарри, могу я называть тебя Гарри? — спросила Сесилия, но Гарри по-прежнему ничего не ответил, ему не было видно, как Сесилия тихонько хмурилась, но услышал, как она садится.              — Просто чтобы ты знал, когда я спрашиваю тебя о чем-то и не получаю ответа, я воспринимаю это как «да», — сказала ему Сесилия и выждала мгновение, прежде чем придвинуться ближе к Гарри: — Почему стол? — спросила та, но он просто игнорировал её, а она продолжила, как ни в чем не бывало: — Я всегда пряталась под кроватью, но это никогда не помогало, это была всего лишь временная защита от монстра, которого я называла своим отцом, — сказала она ему, и на мгновение увидела, как Гарри дернулся, поэтому придвинулась ещё ближе.              — Полагаю, я была довольно груба, не так ли? Мы встречались уже несколько раз, но я так и не представилась, хотя Дафнис сказал мое имя. Позволь мне исправить это, — она не протянула руку и не кивнула, как сделали бы большинство людей, а просто улыбалась: — Меня зовут Сесилия, фамилии не существует, и три месяца назад мне исполнилось восемьдесят два года, — сказала она, и Гарри, глядя на неё, задумался, как это вообще может быть правдой, ведь она была худой, как призрак, и почти такой же бледной, как призрак, и на фут ниже Гарри, а он и так невысок для своего возраста, так что это еще не все. У нее были длинные черные волосы, заплетенные в косу и собранные в пучок, и большие голубые глаза, но вместо того, чтобы быть наполненными детской невинностью, которую можно было бы ожидать от столь, казалось бы, юной девушки, в них была тихая, печальная мудрость и понимание.              — Я родилась в маленьком городке в графстве Эссекс, штат Массачусетс, под названием Иннсмут, хотя сейчас ты не найдешь его ни на одной карте, он был разрушен в 1928 году, — сказала Сесилия с отстраненным видом, — я ненавидела этот город, и моя семья сыграла не последнюю роль в этой ненависти. Моего отца звали Мэтью Элиот, а мать — Розали Элиот, оба были добрыми богобоязненными людьми, хотя моя мать боялась кого-то другого гораздо больше, чем какого-либо бога, — сказала Сесилия с небольшой улыбкой, направленной на Гарри, словно смеясь над собственной шуткой, — Мы жили в достатке, мой дед занимался кораблестроением и зарабатывал на инвестициях в железнодорожные компании. Мне говорили, что он был хорошим человеком, как и мой отец, — Сесилия засмеялась и покачала головой, — Или мне так говорили, но я никогда не видела своего отца добрым и щедрым, как мне говорили, нет, я и моя мать знали, кем он был на самом деле, он был извергом и худшим из монстров, — сказала маленькая охотница, а её лицо исказилось в отвращении.              — Мой отец был жестоким человеком с жестокими взглядами, он считал, что женщин должно быть видно, и не слышно, что они должны сидеть дома и на кухне, развлекать мужчин и радовать их так, как они хотят. Если мы переступали черту, нас жестоко наказывали, чтобы научить не делать этого снова, — сказала Сесилия, наклонилась вперед и сняла с себя серебряный жакет, а затем повернулась спиной к Гарри и подняла рубашку, чтобы показать ему спину. Гарри не вздрогнул от увиденного, хотя многие бы вздрогнули: по спине Сесилии тянулась решетка из тонких белых шрамов, которых было несчетное количество и почти столько же, сколько ей самой лет; словно боль её прошлого была вытравлена на коже в виде извращенных рисунков. Она стянула рубашку и прислонилась к ножке стола.              — Зачем ты мне это рассказываешь? — наконец спросил Гарри, и Сесилия улыбнулась ему мягкой грустной улыбкой.              — Потому что хочу, чтобы ты понял, что в рамках Охоты ты не одинок в своей боли и не только у тебя есть демоны, Гарри, — сказала ему она, — и к концу я надеюсь дать тебе некоторое представление о леди Артемиде, а теперь замолчи и дай мне закончить, хорошо? — сказала она ему, и Гарри кивнул.              — Я познакомилась с леди Артемидой весной 1922 года, когда мне было одиннадцать лет, — начала она, — хотя к тому времени я была лишена почти всей своей невинности. Впервые я услышала, как мой отец насилует мою мать, когда мне было восемь, хотя тогда я этого не знала, ему было мало только матери, и вскоре он стал приходить в мою комнату, чтобы удовлетворить себя, — отстраненно сказала она: — Я избавлю тебя от подробностей, но он сказал мне, когда мне было десять, что «сделает из меня настоящую женщину», когда у меня начнутся месячные, хотя, признаюсь, я не знаю, знаешь ли ты, что это такое, — сказала ему Сесилия.              — Знаю, — отвечает Гарри. Трудно было пропустить ту неделю, когда Гермиона была чуть более раздражительной и морщилась от боли. Гарри чувствовал это, но не был настолько глуп, чтобы сказать об этом.              Сесилия кивнула и продолжила:              — Это было самое мрачное время в моей жизни, я молилась Богу, Иисусу, всем ангелам и святым, которых только могла назвать, чтобы кто-нибудь забрал меня из того дома, и я не знаю, является ли Бог просто невидимой неощутимой силой, которая движется в этом мире, или он оставил человечество, когда его сын умер. Но мои молитвы к нему оставались без ответа так долго, что я потеряла веру в него, — сказала она Гарри, и ему было знакомо это чувство: Дурсли приводили его в церковь всего несколько раз, когда не могли найти никого, кто бы присмотрел за ним. Там он узнал о Боге и аде, и дядя Вернон с удовольствием рассказывал ему, что такой урод, как он, предназначен только для одного места. Он молился, и, как и Сесилия, молитвы остались без ответа, но теперь знал, почему.              — Примерно в то время, когда у меня начались месячные, моя мать стала больше направлять отца ко мне, чтобы избежать его жестокости, думаю, она знала, видела выход и решила им воспользоваться, но я умело скрывала это от него. Примерно в это же время мои учителя начали рассказывать мне о древних мифах Греции и о леди Артемиде, — сказала самая маленькая охотница, и в её глаза вернулся взгляд вдаль, — ты знаешь, что леди Артемида — это так называемая богиня-куротрофос, или богиня, защищающая детей? — спросила она, и Гарри покачал головой.              — Это значит, что она защищает детей, точнее, девочек, а её близнец, лорд Аполлон, — мальчиков, — сообщила ему Сесилия, прежде чем продолжить: — Я узнала об этом в тот день, когда мой отец узнал, что у меня начались месячные. Он сказал мне за ужином, что знает и собирается сделать меня настоящей женщиной той ночью, — Сесилия вздрогнула от воспоминаний, — Я услышала, как он пришел в холл после того, как я приготовилась ко сну, его шаги эхом разносились по коридору, словно отсчет времени до жестокости, которую он собирался на меня наслать, и я. Как всегда, я спряталась под кроватью и, не забывая об уроках, молилась леди Артемиде, умоляя спасти меня из дома, который стал для меня кругом ада, — шепотом сказала Сесилия, глядя вдаль, и приостановила свой рассказ, сделала вдох, чтобы успокоиться, а Гарри просто смотрел на нее, затаив дыхание. Так как не знал, что чувствовать, потому что сам был таким, он ведь тоже считал шаги, пока они не добрались до двери чулана, прежде чем открыть её, и начать его ад. Гарри дрожал и, казалось, не осознавал этого, когда слушал Сесилию.              — Когда отец перевернул мою кровать, чтобы сделать со мной… что хотел, в комнате появилась леди Артемида, принесшая с собой всю ярость и погибель, о которых рассказывали в церкви, — Сесилия перестала улыбаться, — Она убила его прямо у меня на глазах. Перерезала ему сухожилия, чтобы он упал на колени, затем разрубила его, после чего раздавила голову своими руками, — Сесилия на мгновение замерла и вздрогнула, совсем немного, но Гарри это заметил, как будто она просматривала всё заново и только что услышала, как «лопнула» отцовская голова.              — Затем она выследила мою мать, я слышала её предсмертные хрипы из коридора. Леди Артемида убила всех, кто знал, что делал мой отец, но ничего не делали, чтобы остановить это, и только потом она вернулась в мою комнату, это длилось минут двадцать, но мне показалось, что целую вечность. Она была с ног до головы в крови моего отца, матери и других. Выглядела так, словно вышла из реки крови, как в Откровении. Чтобы обрушить гнев Божий на грешников этой земли, начиная с моего дома, — после этого Сесилия затихла, глядя в темный угол палатки.              Гарри ждал, что она продолжит, но она долго не решалась, и они оба сидели в свете ламп, погрузившись в прошлое Сесилии.              — Что случилось после этого? — спросил Гарри, и Сесилия слегка подпрыгнула, словно осознав, что он всё ещё здесь.              — Она забрала меня из того дома, но перед этим мы остановились, чтобы я взяла масляную лампу и разбила о стену в гостиной, а потом мы вышли на улицу, чтобы посмотреть, как дом сгорает, — сказала Сесилия с пустым лицом, — После чего пошли в храм на Олимпе, — Сесилия посмотрела Гарри в глаза: — Тебе это может показаться странным, но я присоединилась не из благодарности, а из страха, я боялась, что она сделает со мной, если я откажусь, поэтому дала клятву и присоединилась к Охоте, — сказала она.              — Почему ты присоединилась, если так боялась? — спрашивает Гарри.              Сесилия слегка усмехнулась:              — Тогда у меня не было другого выбора, я только что видела, как это дитя, этот ангел Господень спустилась ко мне, чтобы наказать моего демона и всех грешников рядом, показать им праведное возмездие, она убила всех, кто тогда прославлял жестокость в моих глазах, а затем обратилась ко мне и попросила стать одной из её охотниц, — сказала Сесилия, и пожала плечами, — что ещё я могла сделать? Я согласилась и была охотницей в течение тридцати лет, а затем стала служанкой в храме, и стала помогать Дафнису. Ведь не могла угнаться за другими девушками и эффективно помогать леди Артемиде, — Сесилия попыталась устроиться удобнее, — но освоение охоты было незначительным испытанием по сравнению с тем, как стать служанкой в храме, — сказала она, затем легла на спину.              — О чем ты? — спрашивает Гарри.              — Мне пришлось привыкнуть к тому, что рядом со мной снова будет мужчина, — улыбнулась Сесилия и покачала головой, — сейчас это может показаться не так, но когда я впервые встретила Дафниса сорок лет назад, я не могла находиться с ним в одной комнате, — усмехнулась она, — весь этот страх вернулся, и я, как в одиннадцать лет, снова искала кровать, чтобы спрятаться под ней, и прошло почти сорок лет, прежде чем я смогла прийти к тому, что снова смогу находиться рядом с мужчинами. И все это благодаря бесконечному терпению и состраданию Дафниса к служанкам, которые называют храм леди Артемиды своим домом, — сказала Сесилия, глядя на верхнюю часть палатки, — и, будучи служанкой, я видела на протяжении многих лет, что я не единственный ребенок, которого спасла Артемида. Она приводила в свой храм девочек, которые молились ей и были достаточно стойкими, чтобы дождаться её, мы купали их, кормили и одевали, как это было сделано для меня. Иногда она предлагала им присоединиться к охоте, а иногда приводила их к своей матери Лето, чтобы та нашла для них дом. В основном это были девочки, но время от времени она приводила мальчиков, все они были молодыми, не старше шести или семи лет, — Сесилия улыбнулась воспоминаниям, а затем повернулась к Гарри. — Я говорю тебе это, чтобы показать, что ты не одинок в том, что тебе пришлось пережить, так что не чувствуй себя обязанным рассказывать мне, и если ты захочешь, то я выслушаю и не буду осуждать тебя за то, что тебе пришлось сделать, чтобы выжить, но через что ты прошел, Гарри? — голосом, полным сострадания сказала Сесилия, она была готова помочь ему нести бремя его собственного испуганного сердца.              Гарри долго молчал, достаточно долго, чтобы Сесилия подумала, что он не ответит на её вопрос, ведь тот был очень личным, но, когда она уже почти решила, что он не ответит, он начал рассказывать свою историю.              — Мое самое давнее воспоминание — я просыпаюсь в чулане под лестницей, в тесном темном пространстве, наполненном пауками и пылью, — тихо сказал Гарри, а его голос отдалился, словно он пытался отвлечься от воспоминаний и пережить их все разом, — меня разбудили рано утром, чтобы я приготовил для них всех завтрак. Полный английский, как и положено нормальной семье, если бы я что-то поджег или не дожарил, то остался бы голодным до обеда. После завтрака я должен был приступить к своим обязанностям: уборке дома, уходу за садом, и всему остальному, что они могли придумать в течение дня, — сказал мальчик.              — И кто же они такие, Гарри? — спросила Сесилия.              — Моя тетя Петуния и дядя Вернон, — говорит он, — Мой кузен Дадли тоже, хотя я не думаю, что он понимал, что происходит и почему, он просто… я не знаю, участвовал, наверное, — сказал он Сесилии, и девочка понимающе кивнула.              — Они не любили, когда я задавал вопросы, — сказал Гарри, продолжая свой рассказ, — даже о том, как делать то, что они хотели, чтобы я делал, они ожидали, что я просто сделаю это, а если я задавал вопросы, на меня кричали или тетя бросала в меня чем-нибудь, поэтому я и научился хорошо уворачиваться от всего. Чашки с чаем всегда были хуже всего, потому что даже если ты увернешься от чашки, то не сможешь увернуться от горячего чая, — сказал Гарри с горькой усмешкой, — когда я что-то портил, меня наказали, а в их глазах, я ничего не мог сделать правильно, — добавил он со вздохом.              — Как они тебя наказывали? — спросила Сесилия.              — Ничего такого страшного, как у тебя, — пожал плечами Гарри.              — Мы не сравниваемся, Гарри, ты не обязан мне рассказывать, если не хочешь, — мягко улыбнулась Сесилия.              Гарри молчал еще минуту, прежде чем заговорить:              — Они запирали меня в чулане, — прошептал он, — иногда дядя Вернон бил меня, ну, шлепал, иногда использовал ремень, но у меня нет таких шрамов, как у тебя, но в основном это был чулан, они запирали меня в нем на дни, иногда недели, давали хлеб и воду раз в день и выпускали в туалет два раза в день. Но не все было так плохо, знаешь, пока я был в чулане, они не беспокоили меня, не кричали на меня, оставляли в покое, мне казалось, что это единственное место, где я в безопасности, — признался Гарри, ненавидя вкус этих слов на языке, — Хуже всего было, когда у меня случались магические выбросы, — сказал Гарри, и Сесилия подняла бровь.              — Магические выбросы? — спросила Сесилия.              — О, эм, это иногда случается у детей волшебников, в очень эмоциональных ситуациях, магия вырывается, чтобы защитить их или сделать что-то, когда эмоции ребенка зашкаливают, — объясняет Гарри.              Сесилия минутку сидела в шоке, а затем кивнула:              — А тебя это когда-нибудь защищало от… — она запнулась, задавая вопрос, который не знала, как сформулировать.              Гарри качает головой:              — Нет, — сказал он с разочарованием в голосе, — к тому времени, когда я понял, что со мной обращаются не как с нормальным ребенком, моя сущность была достаточно стабильна, чтобы не выходить из себя по-крупному, по мелочам, вроде посинения волос, исчезновения стекла и тому подобного. Думаю, последний серьезный случай произошел, когда мне было девять лет и я телепортировался на крышу своей школы, но к тому времени было уже слишком поздно, — Гарри сглотнул страх перед разговором об этом и продолжил: — После магических выбросов всегда было еще хуже, дядя Вернон был достаточно умен, чтобы никогда не оставлять следов, которые можно было бы увидеть, Его любимым средством был кусок мыла в носке, он бил меня им до боли по всему телу, а потом швырял в чулан и держал там несколько недель подряд, — стыдливо признался Гарри, ему было стыдно за то, что он был таким слабым, таким жалким, за то, что никогда не убегал от всего этого.              — Что ты имеешь в виду, когда уже было слишком поздно? — спросила Сесилия, и снова села.              — Я даже не знал своего имени до семи лет, я думал, что это просто мальчик или урод, — Гарри сплюнул эти слова как проклятия, с ненавистью, которую мало кто может понять, — я узнал свое имя в первый день в школе, когда у нас была перекличка, учитель назвал его, а я не ответил, и только когда Дадли сказал мне, я поднял руку. Так все и было, они никогда не использовали мое имя и не переставали напоминать мне о том, что я обуза для таких добрых людей, как они, о том, как хорошо мне с ними, как хорошо это для урода с мертвыми родителями, которые были всего лишь пьяницами и наркоманами, погибшими в автокатастрофе, а меня оставили им! — Гарри всё говорил и говорил, а его голос становился всё громче и громче, повторяя ложь, в которую он верил до одиннадцати лет, пока не стал её выкрикивать.              Затем вздохнул:              — Никчемный, бесполезный, безнадежный, недостойный и пустая трата места, — Гарри впервые повторил вслух слова, вбитые в его сознание: — Они годами напоминали мне, что я именно такой, каждый день называли меня так, и долгое время я верил им, что я не более чем урод, не более чем ненужная и сломанная ноша, которую они используют по назначению. Когда я был маленьким, то думал, что если я буду усердно работать, если докажу им, что более полезен, чем мои родители, то они будут любить меня, как они любили Дадли, но нет, нет, в девять лет я понял, что они никогда меня не полюбят, — Гарри смотрел на пол своей палатки, мертвые глаза смотрели на мертвое дерево.              — Когда мне было семь лет, мы должны были нарисовать дом для задания, я нарисовал чулан, а когда учительница спросила меня, почему я его нарисовал, я рассказал ей, она начала задавать еще вопросы, и я ответил на них, тогда она вызвала службу опеки на Дурслей, в итоге мои тетя и дядя убедили всех, что я лгал, что был проблемным ребенком, которого они взяли к себе по доброте душевной, А я был мерзким маленьким лжецом, — сказал Гарри, и покачал головой, — та учительница никогда мне больше не верила, а дядя Вернон меня дальше бил, я рассказал всё другому учителю, когда мне было девять лет, прямо перед рождественскими каникулами, глупая идея, за это я провёл три недели в чулане, дядя Вернон тогда использовал ремень, я неделю не мог спать на спине, — презрительно сказал Гарри.              — Мне жаль, что тебе пришлось… — начала говорить Сесилия, но её прервал звук распахиваемой створки палатки, и новый, но уже знакомый голос начал кричать:              — Где, блядь, живут эти ублюдки, я сдеру шкуру с этих тварей! Аталанта! Отпусти меня сейчас же! — южный акцент Софи, словно эхом разнесся по палатке, а затем был звук небольшой потасовки, Сесилия оглянулась, а Гарри высунул голову из-под стола и увидел, как Аталанта и Бриттани с большим трудом вытаскивают Софи из палатки.              — Заткнись, мать твою, — зашипела львица на Софи, а затем зажала рот ковбойки рукой и начала вытаскивать её из палатки.              Бриттани, схватив Софи за ноги, чтобы помочь ей вынести, повернулась к Гарри и Сесилии:              — Простите, простите, ну, просто, ах, мы пойдем? Да, мы просто уйдем, — сказала она с гримасой на лице, прежде чем она, Аталанта и Софи покинула палатку, и Сесилия хихикнула, прежде чем они оба услышали вопль Аталанты.              — Ой! Чёрт, Софи, не кусай меня, сумасшедшая сука! — закричала львица.              Гарри и Сесилия на мгновение замолчали после ухода остальных, а затем последняя вздохнула и встала, наклонилась и подняла одежду, затем надела его и снова заговорила.              — Если позволишь, Гарри, я хотела бы дать тебе совет, который мне дал один мой старый друг, — сказала Сесилия, и обернулась. Он пожал плечами, и присел на край стола, чтобы посмотреть на нее: — Мою подругу звали Виктория, она была ребенком Ареса с прошлым, похожим на наше, и была приведена в храм Артемидой. Но в отличие от нас, она была бесконечно оптимистична, пока была на Охоте. Несколько раз, когда я встречала ее, мне всегда было интересно, почему, и я спросила. После чего получила ответ, который никогда не забуду, — сказала Сесилия с мягкой, нежной улыбкой, полной любви к своей подруге и сестре.              — Она сказала, что для таких, как мы, брошенных в огонь погибели, есть только два варианта: либо нас поглощает этот огонь, и мы возвращаемся в пепел, из которого вышли, либо, — и маленькая девочка посмотрела Гарри в глаза. — Мы выйдем из него более великими, чем все демоны, которые мучали нас, ибо только в самом жарком пламени куются величайшие мечи.              Эти слова нашли отклик в Гарри, они говорили о том, что нужно стать чем-то большим, чем испуганный ребенок, запертый в чулане, чем одинокий сирота, смотрящий в зеркало и видящий своих родителей, они говорили об охотнике, не боящемся того, на кого он будет охотиться. Тогда Сесилия с мягкой улыбкой протянула Гарри руку, и тот сжал её.              Прошел ещё час, прежде чем он вошел в палатку Артемиды и спросил, могут ли они поговорить.              Этот рассказ основан на прекращенном рассказе. Я хотел развить эту сцену, но чем дольше я её писал, тем больше мне казалось, что я просто переписываю всё, что читал раньше. Это и изъян в судьбе — я сделал то, что хотел сделать, и, если бы я сделал это так, как хотел, мне бы показалось, что я это украл. (А/А. Что, если?)              Гарри Поттер, 30 июля, 15 лет, Малфой-мэнор, защищенное крыло.              — …И он бросит ей вызов семь раз, и Тёмная Леди семь раз пометит его как равного себе, и тот, кто сможет победить Тёмную Леди, родится, когда на исходе седьмого месяц…              Гарри Поттер сидел на карнизе окна, выходящего на просторную территорию поместья, в котором оказался. Была ночь, неполная луна висела высоко в небе, а над головой мерцали звёзды. Он был заперт в этом крыле поместья уже больше месяца, его похитила и привезла сюда Тэмсин после битвы в Отделе тайн. Он был её «утешительным призом» после того, как ей не удалось заполучить полное пророчество, которое она пыталась обманом выманить у него для себя. Она хотела запереть его в целости и сохранности, чтобы пророчество не сбылось, ради них обоих. Неделю назад Тэмсин рассказала ему ту часть пророчества, которая связала их вместе, и Гарри стало ясно, что в этом есть какой-то нездоровый смысл. Она уже пять раз помечала его за те пять раз, когда он бросал ей вызов.              Первый раз — когда ему едва исполнился год, и, благодаря самопожертвованию матери, он не умер от её проклятия, получив шрам в виде молнии на лбу.              Второй случай произошел на первом курсе, когда он защищал от нее камень, когда она обладала телом Оливии Твист и была его наставницей, он схватил её за лицо, сжигая её, а она в ответ обожгла ему ладони.              Третий случай произошёл на втором курсе, когда василиск укусил его во время рассказа Гарри извращённой истории, похожей на безумную сказку, в которой он играл роль героя, спасающего принцессу от дракона и злой ведьмы, она хотела рассказать ему историю, потому что узнала, что никто не рассказывал ему её, когда он был младше.              Четвертая — на кладбище, когда она заставила Хвоста порезать его ради его крови во время её Воскрешения, из которого он сбежал.              Пятое — в прошлом году во время короткой дуэли между ними, когда она послала мощное режущее проклятие, чтобы пробить его щит и рубанула плечо.              Гарри вздохнул, глядя на луну. Он скучал по Рону и Гермионе, по Сириусу, который погиб, пытаясь спасти его от его собственной глупости, по Луне, Невиллу, Джинни и остальным членам О.Д. Она бросила его в этом крыле со словами «Добро пожаловать домой, Гарри!». И с тех пор он был заперт здесь.              Она почти каждый день приходила ужинать с ним, его не пытали, не били, не кололи, у него была лучшая одежда, чем когда-либо в жизни, она доставала ему всё, что он хотел, лишь бы это не было связано с уходом из поместья. В конце концов, это была его позолоченная клетка, место, где она знала, что он в целости и сохранности.              Часы начали отбивать двенадцать часов, Гарри отсчитывал время до полуночи, до своего дня рождения, и, когда прозвучал гонг, он прошептал себе:              — С днем рождения… — но не успел он закончить, как двойные двери в его комнату распахнулись, и в комнату проскользнула она, Она была одета в короткое платье, без мантии или обуви, с носками, которые поднимались по ногам до самого платья, ее волосы были черны как ночь с серебристыми прожилками, которые спадали кольцами до плеч, она улыбнулась, когда увидела его, её красные накрашенные губы выделились на бледной коже, а кроваво-красные глаза сверкнули весельем, убийством и безумием.              Она опускается на землю в пяти футах от него и закрутилась на месте, а затем вскинула руки:              — Гарри! С днем рождения! — крикнула она с ухмылкой на лице.              Гарри повернулся к ней и улыбнулся её выходке:              — Привет, Тэмсин, — сказал он и покачал головой.              Она тут же опустила руки, а бутылка с янтарной жидкостью, которую она держала в руке, звонко разбилась:              — Гарри, не надо меня обзывать, у меня был замечательный день, и я пришла поделиться с тобой своим хорошим настроением, а теперь ты пытаешься его испортить, — с наигранной насмешкой проговорила она, прежде чем Поттер закатил глаза.              — Что же заставило тебя быть в таком хорошем настроении? — спросил Гарри, и посмотрел в окно.              Она подошла к небольшому креслу перед окном и села напротив него:              — Ну, если хочешь знать, мои планы по захвату Министерства уже завершены, и к следующему году оно будет моим, — с ухмылкой сказала она.              Гарри вздохнул:              — Сколько людей умрет для этого? — спросил он, глядя на неё.              Она пожала плечами:              — Какая разница? Люди есть люди, Гарри, всегда можно заменить, — сказала она ему, когда он посмотрел на нее, она закатила глаза, прежде чем снова заговорить: — Достаточно, меньше десяти, достаточно, чтобы переместить моих людей на нужные должности. Счастлив? — раздраженно спросила она, но Гарри знал, что это не так.              — Нет, потому что ты всё ещё убиваешь людей, — ответил Гарри.              — Гарри, я пришла сюда в этот самый знаменательный день, день твоего рождения, чтобы отпраздновать его вместе с тобой, а не спорить о том, чего стоит человеческая жизнь, — расстроено сказала она, но это опять же было шоу, на самом деле она ничего не чувствовала, во всяком случае, не глубоко. Её ярость и эмоции были поверхностными и такими же фальшивыми, как и имя, которое она использует. Большая часть того, что она чувствовала, исчезала, как только появлялась, как будто растворялось в эфире, который был её вечно спокойным эмоциональным состоянием, и он должен был знать, это правда, ибо чувствовал всё, что она делала. Тэмсин действительно пришла отпраздновать с ним, и не потому, что чувствовала себя обязанной, а потому, что искренне хотела этого.              Гарри закатывает глаза:              — Отлично, так вот почему у тебя бутылка? — спросил он.              — Хм, о! Да, да, именно поэтому! — с улыбкой сказала она: — Поскольку старый добрый Люси, будет в Азкабане ещё несколько дней, я ограбила его винный шкафчик. Огненного виски Блайшенс 1905 года, это лучшее, что можно купить за золото, так что давай выпьем за его счет и представим его лицо, когда он узнает, что я отдала его личное крыло тебе, — сказала она с ухмылкой, как у кошки.              — А он не мог просто, ну, не знаю, выгнать меня? — спросил Гарри, глядя, как она достает одну из двух палочек, это была его палочка, Тэмсин начала пользоваться ею, как только забрала у него, и ей доставляет странное удовольствие осознавать, что его палочка работает так же хорошо для неё, как и для него, и с её помощью она наколдовывает два бокала, парящих в воздухе, прежде чем откупорить неразбитую бутылку и налить каждому по два пальца.              — Если он поймет, что полезно для его здоровья, то не станет, — сказала она, и передала ему бокал. Он взял его, понюхал и скривился от сильного запаха, а она захихикала над его реакцией.              — За счастливые дни рождения и за истины, которые мы давно должны были усвоить, — говорит она с жеманной улыбкой, когда Гарри сузил глаза, не понимая смысла ее слов, но чувствуя за ними нездоровое веселье. Он вздохнул и закашлялся, чувствуя, как спиртное обжигает ему горло. Тэмсин отпила, затем посмотрела на него и усмехнулась: — Легкий, — сказала она.              — Психопатка, — сказал Гарри в перерывах между кашлем.              — Социопатка, Гарри, — поправила она с ухмылкой, — Если ты собираешься называть меня то, то, пожалуйста, постарайся хотя бы правильно это произносить, — затем подмигнула ему, и он покачал головой, а затем вернулся к разглядыванию окна.              — Хочешь еще? — спросила она, протягивая ему бутылку, и он покачал головой.              — Извини, я не такой буйный, как ты, Тэм, — сказал ей Гарри с ухмылкой, а она уставилась на него.              — Ты же знаешь, что я убивала людей и за меньшее, верно? — она подняла бровь, пытаясь выглядеть угрожающе, а Гарри лишь усмехнулся.              — Слышал такое, но я слишком нравлюсь тебе, чтобы пытаться меня убить, — сказал Гарри, бросая на нее взгляд. Она беспокоилась о пророчестве.              Тэмсин усмехнулась насмехается:              — Отлично, теперь ты знаешь мой самый темный секрет — я фанатка Гарри Поттера, — сказала она, поднесла бутылку к губам и отхлебнула из неё, а Поттер засмеялся.              — Тебе придется побороться с Джинни за место фанатки номер один, — с улыбкой сказал Гарри, Тэмсин отставила бутылку от губ и ухмыльнулась.              — О, не думаю, что у меня будут проблемы с младшей Уизли, — сказала она, и Гарри покачал головой. Они погрузились в уютную тишину, оба наблюдали за мерцанием звезд за окном, пока она продолжала пить. Через некоторое время Тэмсин вновь заговорила, гораздо более мягким тоном: — У меня есть для тебя подарок, — сказала она, встала и поставила бутылку на маленький столик.              — Я могу уйти? — спросил Гарри, думая, что уже знает её ответ — он всегда был одним и тем же.              — Да, вообще-то, — сказала она с ухмылкой, когда Гарри вскинул голову и посмотрел на нее расширенными от удивления глазами, — Ну, из крыла, а не из поместья, так что не слишком на это надейся, — засмеялась она, когда Гарри вздохнул и протянула ему руку.              — Гарри, дорогой, я даю тебе иллюзию выбора, пожалуйста, подыграй мне ради себя, — сказала она и пошевелила пальцами. Гарри вскинул руку и встал, она всё ещё выше его, и Тэмсин улыбнулась ему, прежде чем мир вокруг него закрутился.              Они вновь оказываются в небольшом коридоре с двумя комплектами дверей из тёмного дерева, перед одной из них стояли двое мужчин, которые выглядели совершенно скучающими, пока не заметили, кто только что появился в коридоре, после чего они встали по стойке смирно.              — Миледи, — откликнулись они, склоняя головы перед Тэмсин. Гарри тоже узнал их; он сузил глаза, — это были братья Лестрейндж.              — Мальчики! — воскликнула она, — Как поживают мои любимые братья? Надеюсь, караульная служба не была слишком скучной для вас обоих, о, и, если вы еще не знакомы, это Гарри, он еще один мой любимый мальчик, — говорит она с очаровательной улыбкой им обоим.              Они оба посмотрели на Гарри в ответ и ничего ему не сказали:              — Надеюсь, Невилл убьет вас обоих самым ужасным способом, — сказал он им. Тэмсин повернулась и посмотрела на него, глаза расширились от удивления, а губы искривились в ухмылке, которую она обычно дарит ему, когда делает что-то неожиданное.              — Ну что ж, — сказала она, оглядывая Гарри с ног до головы, и он почувствовал, как ее забавляет то, что он сказал, — я вижу, что вы трое не уживетесь вместе, почему бы вам двоим не подождать снаружи, а? — сказала она братьям, те кивнули и прошли через другую дверь, оставляя их с Тэмсин наедине. Она подошли к двери, которую те охраняли, и поворачивается лицом к Гарри, её лицо меняется с озорного на серьезное, прежде чем заговорила.              — Гарри, — сказала она к нему, — я хочу, чтобы ты знал: то, что находится за этой дверью, принадлежит тебе, и ты можешь делать с ним всё, что захочешь, несмотря ни на что, ясно? — сказала Тэмсин ему и кивнула головой.              Гарри сузил глаза и слегка отошёл назад, не понимая, что она имеет в виду, — с чего бы ей давать ему свободу действий?              — Знай, что я не буду осуждать тебя за то, что ты скажешь или сделаешь, потому что Магия знает, что я не могу судить справедливо, и что бы ты ни решил сделать, ты можешь это сделать, понятно? — сказала она, нехарактерно серьезным тоном, не похожим обычный, её поддразнивания и шутки. Но всё равно кивнул.              — Я хочу услышать, как ты это скажешь, Гарри, — сказала она.              — Я понимаю, — сказал он, и сглотнул комок в горле.              Она кивнула, развернулась и открыла двойную дверь, и Гарри последовал за ней.              Это было подземелье, подобное тому, что можно найти в замке, стены были выложены кирпичом, на бра висели факелы, слева стоял большой шкаф, внутри которого хранилось неизвестно что, но все это не вызвало у Гарри никакого интереса, потому что именно три человека, подвешенные за кандалы на задней стене, заставили его остановиться. Он почувствовал, как участилось его сердцебиение, а дыхание стало еще более затрудненным, — почему они здесь? Почему из всех на свете именно они? Гарри сделал шаг назад, чувствуя, как в его сознание снова закрадывается извечная потребность в чулане, потому что перед ним висели тётя Петуния, дядя Вернон и Дадли, и впервые они смотрели на Гарри в страхе, а не наоборот.              Тэмсин, леди Волдеморт, повернулась к нему, широко ухмыльнулась, и заговорила:              — С днём рождения, Гарри.