Не убегай. Я люблю догонять

Слабый отклик в пальцах — сначала еле заметный, иллюзорный. Сатору концентрируется. Внутри — не ярость, нет. За долгие годы он научился держать мысли холодными. Но вот это чувство, что ты — не ты, а статуя самого себя...нервирует. Пробует снова, и вот уже кисть с усилием поддаётся. Сквозь вязкий туман ощущения возвращаются. Постепенно разливаются от периферии к центру. От пальцев вверх расползается болезненное покалывание, как если бы рука долго была онемевшей, и сейчас к ней возвращается жизнь. Каждая клеточка оживает с болезненным уколом. Это его энергия — медленно, упрямо пробивающая себе дорогу, раскручивает сердце и тело, как двигатель. Да. Ещё немного… Звонкий женский голос прерывает его мысли:

«... До свидания, Годжо-сама!»

Пощёчина, оставляющая после себя смешок вместо обиды. Шаги застыли на долю секунды. А потом — резкий разворот, быстрые, отчаянные удары каблуков по асфальту. Она убегает. Голубые глаза, ещё мутные после паралича, фокусируются, ловя удаляющийся силуэт. Сатору делает первый шаг — и чуть не падает, едва удержав равновесие. Выдыхает, уставившись вниз. Под его взглядом — предательски медленные, тяжелые ноги. Как во сне, когда пытаешься бежать. Смотрит, будто видит их впервые. Ступни глухо отзываются на прикосновение к земле. Выпрямляется, делает ещё шаг, преодолевая неуклюжесть. Третий. Четвертый. Шевелит пальцами. Кулак собирается — крепкий, живой. Слабость в ногах исчезает. Контроль возвращается стремительно, быстрее, чем можно было ожидать. Всего десять секунд — и он снова в строю. И хотя внешне он оставался каменно-невозмутимым, внутри скрежетало от странного удовольствия. О, это было… восхитительно. В этом обращении было всё: и страх, и попытка насмешки, и — где-то там, на границе — уважение, которое она не собиралась признавать. Она не только признала его силу, но и дразнила, нарочно добавила это подчёркнуто вежливое «сама», чтобы ткнуть пальцем в его гордость. Ты такой великий, что я даже кланяюсь, пока сбегаю. Наслаждайся. Сатору усмехается краешком губ. Она едва успела. И, пожалуй, ему даже понравилось, как она рискнула. И вот теперь, когда его тело стало снова двигаться — с наслаждением, с удовольствием, с жгучей тягой Годжо почти довольным голосом разрывает тишину ночи: — Стоять, нахуй.

***

В школьные годы Рен не могла уложиться ни в один норматив по бегу. Ни спринт, ни длинные дистанции — всё проходило мимо. Но сейчас её старый учитель физкультуры, будь он свидетелем, наверняка расплакался бы от гордости. Даже за уезжающим автобусом она никогда не бежала так, как бежит сейчас — будто от самой смерти. Асфальт под ногами превращается в размытую ленту. Рен мчится вперёд, лавируя между прохожими, точно на автопилоте. Резко завернув, едва не врезается в женщину — та возмущённо оглядывается, но это уже не имеет значения. Мир сужается до одной цели: сбежать. Женщине не понять, от чего Рен убегает. А точнее, от кого. Неведомо, какое чудовище она разозлила. Свернув за угол, она только тогда — всего на пару секунд — позволила себе замедлиться. Лёгкие будто выламывает изнутри, Рен с болью втягивает холодный влажный воздух с ароматом мокрого асфальта. Всё вокруг слилось в сплошной, пульсирующий шум. Она привалилась к стене, тяжело дыша, пытаясь хоть немного привести мысли в порядок. Всё сработало. Он замер. А потом...сказала это. С усмешкой, словно на прощание. Чтобы он точно запомнил. Это было дерзко. Может — глупо. Но, чёрт возьми, это было вкусно. Она почти улыбается — уже готова снова сорваться с места. Шаги. Позади. Не торопящиеся. Четкие. Нет. Нет-нет-нет. — Знаешь, мне, конечно, приятно, что ты уже на этой стадии, но… — раздался голос, отчётливый и совершенно не запыхавшийся, — всё-таки я — Годжо-сенсей. Рен обернулась рывком. Сатору стоял всего в нескольких шагах. Руки в карманах, осанка расслабленная, дыхание ровное. На нем нет ни следа утомления. С ухмылкой добавляет: — Хотя... — протянул он — можешь звать меня «Годжо-сама», если тебе так больше нравится. Мозг Рен работал на пределе, просчитывая варианты, но они вели к одному, очевидному исходу. Её разум отчаянно искал решение, хоть какое-нибудь, и все ходы замкнулись на одном и том же лице. Улыбающемся. Безмятежном. Паника тонкими нитями стягивает грудную клетку, а внутри зарождается то, что позже будет называться отчаянием. А он будто слышал каждый её импульс: — Если ты убежишь, — негромко сказал он, но слова разнеслись по улице, — за тобой все равно придёт кто-нибудь другой. Не я. Кто уже не будет смеяться. Кто не будет шутить. Никакой злости. Только хищная уверенность. И тяжёлый взгляд, от которого внутри всё обмерло. Проклятая энергия рванулась в её теле, но тут же заглохла — от перегрузки, страха, вымотанности. Сдалась. — Я не могу тебя отпустить, — продолжил он, как бы рассуждая вслух. — Но могу сделать так, чтобы это не было… неприятным. Из его кармана выскальзывают ключи. Сатору непринужденно крутит их на пальце, будто выбирает, куда бы съездить поужинать. — Поехали? Оцепенев, она только смотрела на него в упор. Их взгляды встречаются. Голова его наклоняется чуть сильнее, а улыбка медленно вытянулась в нечто… странное. Жуткое, очень недоброе. — Не хочешь? — мягко спросил он, отступая на пару шагов назад. Даёт пространство для побега. Намеренно. Оставляет лазейку, как будто искушая. Рен сделала несколько аккуратных движений в сторону. Проверяя, пойдет ли за ней? Никакой реакции не последовало. Не веря своему счастью, она шагнула ещё. Потом ещё. Годжо ни на сантиметр не двинулся. Лишь перевёл взгляд на часы и сказал: — Минута пошла. Он даже не смотрит. — Беги.

***

Он дал ей шанс. Она воспользовалась. Он тоже. Дверь машины захлопнулась с коротким щелчком. Годжо не утруждал себя быть джентльменом: не открыл дверь, не предложил руку — просто без церемоний затолкнул Рен внутрь, как чемодан. Сам уселся за руль. — Знаешь… — он обратился к ней с насмешливым взглядом. — Как твой новоиспечённый учитель, даже могу похвалить. Подловила меня. Он снова заговорил, будто щёлкнул внутренним тумблером: перешёл в режим наставника. Похоже, этот механизм в нём работал на автомате. Сколько лет он преподаёт? И всё ещё выглядит молодо — слишком молодо. — К тому же… — он слегка наклонился, будто делясь секретом, —... ты хотя бы понимаешь свои лимиты. Чувствуешь, когда отступить. Это спасает магам жизнь. Жизнь? И какая у нее теперь будет жизнь? Формально — похвала. Но снисходительность в его голосе режет по живому. Рен молчит. Не потому что нечего сказать, а потому что знает — это ничего не изменит. Ни одна фраза не отменит тот факт, что сейчас она — пленница. Неофициальная, не закованная в кандалы, но всё же. И в этом молчании упрямство, которое Сатору уже успел прочитать. Именно оно заставляет его изредка бросать на неё взгляды. Машина тронулась. В груди Рен осталось только серое эхо чего-то, что когда-то было надеждой. Она отвернулась, уставившись в окно, безучастно, стараясь отстранится от Годжо хотя бы физически. Даже воздух в салоне казался чужим — терпко-сладкий запах табака. Сигареты. Он, разумеется, закурил прямо за рулём. Конечно, открывает окно, чтобы дым вырывался наружу клубами. Всё — как удобно ему. Отчаяние накатывает: неужели теперь её жизнь — это колледж, изгнание проклятий, страх и подчинение? Все насмарку. Зазвонил телефон. Сатору выхватил его с такой скоростью, будто заранее знал. — М? Нет-нет, всё нормально. Просто… непредвиденные обстоятельства. Сейчас приведу её. «Приведет». Как собаку. — Пришлось немного повозиться, — его голос звучит как весёлое откровение. — У неё очень... своеобразная техника. Годжо подмигнул ей — с удовольствием, с ухмылкой. Он наслаждается каждой деталью происходящего. Рен хотелось выпрыгнуть из машины прямо на ходу. И вдруг смех. Такой громкий, искренний, что кажется, он действительно услышал нечто безумно смешное. — Нет, мне не нужен медик, — говорит в трубку. — Ты что, издеваешься? Может, мне ещё и подкрепление нужно? Он болтал, как ни в чём не бывало. Всё в нём дышало лёгкостью, свободой и какой-то досадной игривостью. — Нет, правда. Она даже смогла меня контролировать… секунд десять, — Годжо явно смаковал это признание, наслаждаясь эффектом от своих слов. На том конце линии повисла пауза, полная ошеломлённого недоверия. И только спустя несколько секунд прозвучал ответ: — …Тебя? Контролировать? Ты кого там поймал? Украдкой наблюдая за ним, Рен сидела, как мышь под метлой. Лишь изредка посматривала на Сатору взглядом, наполненным тревогой вперемешку с негодованием. Но он, кажется, не обращал на это ни малейшего внимания — или делал вид. Годжо сидел, как всесильный владыка, которому важно только одно — реакция собеседника. Его нисколько не тревожило ни её состояние, ни тот факт, что рядом с ним сидит девушка, которая множество раз нарушила закон, потенциально опасна и вообще-то пыталась взять его под контроль — всё сводилось к истории для анекдота. — Сам виноват, расслабился. — добавил он с ленцой. Руль в одной руке, телефон — в другой. Между пальцев — сигарета. Весь процес выглядел как привычный, ничем не примечательный эпизод его жизни. Рен периодически глядела в его сторону, стараясь не выдать себя. Возраст, указанный в удостоверении, казался опечаткой: двадцать семь? Где? Но дело было не столько в возрасте. В нём чувствовалось нечто за гранью обычного. Что-то, что нельзя было измерить цифрами. Из динамиков раздался смех. Весёлый, нервный — человек не мог поверить, что Годжо действительно оказался под чужим контролем, пусть даже и на несколько секунд. — …Может, тебе пора на пенсию? — спросили шутливо на другом конце. Шутка, безусловно, забавная, но Сатору морщится, само упоминание пенсии вызывает у него отторжение. Мысль, что он может когда-либо постареть, ему явно не по душе. Звучало безобидно, но задело. Постоянная улыбка исчезла, уступив место чему-то менее очевидному — как будто его кольнули, и он не ожидал, что это вообще может произойти. — Или хотя бы в отпуск, — добавил собеседник. — Какая херня, — бросил он в ответ, без улыбки. — Просто отвлёкся. Недооценил её. Годжо отмахивается от этих слов, как капризный, перебирающий игрушки, ребёнок, которого попытался приструнить взрослый человек. Мог бы отнестись к ситуации с серьёзностью. Но не захотел. Факт, что с ним произошёл такой феномен, вызывает у него смех, а не размышления, не желал придавать произошедшему значения. Он над этим. Мысли сыпались на Рен обломками: что теперь? Что будет в колледже? Казнь? Их испугает её техника, судя по удивлению человека в телефоне. Но Рен даже близко не сравнится с Годжо. Он мог бы уничтожить её в любой момент. Всё, что произошло — случайность. Удача. Прозвучал усталый кашель из телефона, почти осязаемое раздражение, постепенно накапливающееся в голосе собеседника. Затем тяжёлый вздох — явный сигнал того, что беседа уже порядком надоела. — …Ладно, я тебе не мать, — произнёс он. Тон не оставлял сомнений: подобный диалог происходил не в первый раз. Он знал, что Сатору снова напортачил. — Верно, не мать, — Годжо отозвался жёстче, чем прежде. Недовольство слышалось и в его голосе. — В этот раз хотя бы ни одного здания не снес, — ехидный смех, ядовитый. Разговор принял нежелательное направление. Очевидно, союзники уже устали постоянно его выслушивать и устранять за ним беспорядки после заданий. Сатору скривился и, повернувшись к Рен, ища поддержки, демонстративно крутит пальцем у виска, дескать: «Ну ты слышала? Всё это ерунда!». Трудно понять, кого он сильнее хотел довести до белого каления — собеседника или Рен. Однако, по-видимому, он больше стремится раздражать того, кто по ту сторону телефона. Руль? Сатору давно перестал его держать. Потому что пока он жестикулировал и гримасничал, во второй руке лежал телефон. Машина плавала по полосе, едва не задела зеркалом несколько автомобилей, но Годжо это не пугало. Его — нет. А вот Рен это заметила — и вжалась в спинку сиденья, машинально перебирая пальцы на коленях. Вылупилась, как на сумасшедшего, но не решалась указать вслух на его опасное вождение, язык не повернулся перечить. Сердце сжималось. И вот, наконец, его коварные ужимки подходят к финалу — одна рука всё-таки соизволила опуститься на рулевое колесо. Сатору довольно улыбается, словно аплодирует сам себе за проделанную работу, наслаждаясь каждым маневром, не видит в своей манере ничего предосудительного. Это стало частью его сущности — действовать, как он считает нужным, не оглядываясь на окружающих. Прекрасно понимает, как сейчас выглядит в её глазах: неадекват, едва не устроивший несколько аварий, забыв, что находится за рулём. Но его это не беспокоит. Руки-то были заняты куда более «важным» делом — телефонным разговором, который, судя по всему, захватил всё его внимание. Договорив по телефону, он все же полноценно берётся за управление. Становится тише, ровнее — как будто пространство вокруг немного выдохнуло. Иллюзия безопасности, но у Рен появляется шанс доехать целой. До неё доходит: для обычных людей Годжо — как слон в посудной лавке. Даже просто сидя за рулём. Он, вероятно, и не планировал выглядеть идиотом, но успешно с этим справился. На губах у него по-прежнему играет беззаботная улыбка. Не извиняющаяся, не смущающаяся — скорее, задумчивая, он точно снова что-то выдумывает. Может быть, способ нарушить очередной закон физики. Реакция пассажиров на его вождение, в среднем, одинаковая: они официально жалеют о каждой секунде, проведенной в салоне. 9 из 10 человек, которым довелось ехать с ним, больше никогда не просят подвезти. Сатору поворачивается к ней, будто они вовсе не несутся на приличной скорости в направлении места, где её, вполне вероятно, попытаются казнить под прикрытием «общественной безопасности». — Ну что ты такая мрачная? — он чуть наклоняет голову, спрашивая теплым голосом. — Улыбнись. Сделай мне приятно. Издевается, не грубо — изощрённо. В интонации напускное недоумение и мягкость, в глазах — тот самый блеск, как у маленького мальчика, поймавшего на тротуаре жука и теперь проверяющего, что будет, если отрывать ему лапки по очереди. Не со злобой — с увлечением. Её страх он глотает взглядом: как она замирает, как её позвоночник вытянулся в струну. Как пальцы едва касаются коленей — слишком аккуратно, чтобы быть естественно. Как дыхание прилипает к горлу. Он замечает всё. И ему нравится. Только мгновение, и её взгляд всё же мелькнул в его сторону — на секунду. Но этого оказалось достаточно, чтобы он успел увидеть тень чего-то — не страха, скорее растерянности, но она тут же отвернулась, снова устремив взгляд в окно. Вроде ничего страшного не делает: только слова, улыбка, взгляд. Сатору не дотрагивается до неё. Даже не двигается ближе. И всё равно она чувствует — он слишком рядом. Не телом, а вниманием. Словно смотрит внутрь. Не нарушает границ, он просто ждёт, когда она отодвинет свои. Улыбка у него едва заметная — но от неё хочется отпрянуть. Или приблизиться. Рен сама не знает. — Расслабься, за мной ни одной аварии. — успокаивает он. ДТП с ним действительно никогда не случалось. Ни разу. Фортуна? Мастерство? Божественное вмешательство? Возможно. Ведь если у других людей за спиной ангел-хранитель, то около Годжо, похоже, дежурит сам Иисус. Она поглядывала на него искоса, и в голове оседало: его мир — это не её мир. Его логика ей не подвластна. Сила, игривость, беззаботность. Психологическая недоступность. Всё вместе. Пожалуй, он и впрямь маг особого уровня. Вытворяет это все так естественно, что хочется поверить — может, у него и правда есть на это право?

***

...Машина не подъехала — она ворвалась, как на премьеру. Вместо того чтобы сбавить ход, Годжо резко вывернул руль — и они вписались в поворот с такой скоростью, что одно колесо на мгновение оторвалось от земли. Авто пошло боком, гравий заскрежетал, визг шин прорезал воздух, и в последний момент Сатору филигранно выровнял машину, едва не поцеловав железные ворота. Капот застыл в пяти сантиметрах от кованых створок. Или ближе. Мотор затих. Казалось, можно было услышать, как горячий двигатель медленно остывает, потрескивая в напряжении. Рен не двигается. С широко распахнутыми глазами она уставилась в лобовое стекло, всё ещё ждёт: вдруг сейчас он нажмёт на газ? Просто ради шутки. Сердце гремит в груди. Рассудок лихорадочно пытается поверить в простую мысль: они не разбились. Их жизнь зависела от миллиметров, а Годжо будто нарочно ради этого и гнал — чтобы в финале выдать эффектный финт. — Ну? — невозмутимо сказал он, потянувшись к ремню. — Плавненько же вошли. Щёлк — застежка сдалась. — Ты больной, — выдохнула Рен наконец, голос всё ещё не догнал тело. — Я — талант, — поправил Сатору и хлопнул по рулю. Не верилось, что они только что не стали частью большого, блестящего металлолома. Не перевернулись. Не стали заголовком новостей. Это было слишком близко. Слишком. — Ты идёшь? — спрашивает он, уже открывая её дверь. — Или мне тебя силком тащить? Как только она ступила на землю, собираясь выйти, Сатору, не задумываясь, метнул ей в руки смятый бумажный пакет с остатками их ужина: шелестящие обёртки, несколько салфеток с пятнами соуса и доживающий своё кусочек хрустящей корочки. Рен едва успела среагировать — поймала на лету, за секунду до того, как он впечатался бы ей в лицо. — О, первое задание от сенсея, — сказал Годжо с театральным торжеством. — Найди мусорку. «Мразь», — мелькнуло у Рен в голове. Но злость почему-то не пришла. То ли усталость, то ли начальная стадия истерики — но это показалось ей... даже забавным. У ворот их ждал человек: костюм без единой складки, выражение лица «день и без вас был дерьмо, но сейчас станет хуже». Он даже не шелохнулся при всём этом автоспектакле. Видимо, знал, с кем имеет дело. «Форсаж: Токийский дрифт» Годжо исполнял у этого забора ежедневно. Никто уже не хлопал. Когда они подошли ближе, мужчина сухо прокомментировал: — Опоздал. Произнес с такой неохотой, будто он за день выговорил все положенные слова и теперь каждое следующее было из запаса, за который не платят. Сатору встал рядом, раздувая из себя образ непорочного святого: — Да мы просто в KFC заехали. Крылышки, картошечка... Не удержался, — пояснил он так буднично, словно это опоздание на встречу с другом, а не появление с нелицензированной магичкой. Фигура у ворот чуть качнулась. Человек медленно повернул голову, проверяя — он точно правильно услышал? Его лицо вытянулось, внутри что-то оборвалось: наверное, надежда на адекватность. Он открыл рот, потом закрыл. В глазах безмолвно стояло несказанное: «Какое ещё, блядь, KFC?...» — Ты же понимаешь, мне теперь всё вручную оформлять, — процедил он, устало массируя переносицу. — О-о-о, не парься, — Годжо щёлкнул пальцами. — Я подожду. Или помогу, если хочешь. Правда, с бумагами я не дружу. Сотрудник колледжа шумно втянул воздух и выдохнул так, будто эта сцена только что списала с него неделю жизни. Резко развернулся, направляясь к зданию. По походке видно: он уже мысленно снял пиджак, сварил лапшу, выключил телефон и лёг спать. Увы — вместо этого ему предстояло провести еще минимум час в компании Годжо Сатору. Тот, как по команде, наклонился к Рен — слишком близко, чтобы можно было это игнорировать: — Он каждый раз молится, чтобы я не пришёл, — прошептал он, и звякнул тихий смешок. — А я каждый раз прихожу. Словно в подтверждение, мужчина споткнулся. Рен прикрыла рот ладонью. Возможно, всё это сон. Возможно, она всё ещё в машине, разбивается о ворота, и её мозг генерирует последнее, что может — абсурд. Но она шла, держа в руках злополучный пакет. Он всё ещё пахнул жареным. Странным образом — тепло и по-домашнему.

«Токийский колледж магии»

Здание колледжа возвышается в ночи: мрачное, монументальное. Место, о котором она слышала только из чужих уст, где её либо обучат, либо сотрут. Чем ближе они подходили к нему, тем отчётливее Рен чувствовала — смешное здесь заканчивается. Как бы Годжо не старался оставаться лёгким и беззаботным, всё вокруг было пропитано тяжестью этой новой реальности. И, несмотря на его шутки, Рен понимала: это не будет весёлым приключением. Это борьба за выживание, где её свобода была лишь воспоминанием. Ни крылышки, ни картошка не могли заглушить ту пустоту, которая заполнила её душу. Просто пустота. Всё происходящее — часть того, что рано или поздно должно было случиться. Это было неизбежно.