Шершень в улье

Годжо ушёл, забрав с собой весь воздух в комнате, оставив удушливый вакуум. Опустошение, что остаётся после чужого смеха. Переживание, липкое и густое, въевшееся в стены, кожу, в альвеолы лёгких. Грудь Рен сжалась, и что-то невидимое, тяжёлое, вонзилось прямо под рёбра — волнение. Тревога, которая заглатывалась весь разговор, застряла в горле. Она скрывала её, как убийца прячет орудие преступления: быстро, без лишних свидетелей. Не желала показывать уязвимость. «Не собираюсь ползать, даже если это стоит мне жизни», — промелькнуло в сознании. Фраза показалась фальшивой, пафосной. Клишированая формулировка из драмы, где герои превозмогают и кричат сквозь слёзы под грозу. Но это не делало её менее правдивой. Сейчас ей остро хотелось услышать родной голос. Всё это вдруг приобретает ценность, которой раньше не было. Мама. Иногда Рен писала ей, пару строк — как ты, всё нормально, я занята. Иногда стикер. Не из-за ссоры, просто Окада стала жить отдельно. Мама не мешала. Не спрашивала. И, видимо, не ждала, что дочка окажется законопослушной. «Ты же умная», — сказала она как-то по телефону, когда Рен невзначай обронила, что взялась за подозрительную подработку. Только и всего. Без упрёка, без запрета. И это почему-то ранило сильнее, чем если бы мама кричала и потребовала остановиться. Хочется позвонить, сказать что-нибудь — неважно что. Может, попрощаться, кто знает. Но телефон отобрали, как и другие вещи, и возвращать сейчас никто не собирался. Мысли стали тягучими, заторможенными, как в детстве, когда она узнала правду. И поняла то слово, с истинным содержанием которого знакомы не все. Но каждому человеку однажды суждено усвоить.

***

Солнце просачивалось сквозь перегородки, отбрасывая на пол бледные прямоугольники. В воздухе пахло полынью, старой бумагой и чем-то древесным, тёплым — запах, который впитывался в мебель, одежду и стены с годами. Рен сидела на полу, склонившись над тетрадью, и сосредоточенно выводила числа. Уравнение не поддавалось сразу, и она морщила нос. Чернила расплывались кляксами, цифры получались толстыми и угловатыми. Дедушка всегда говорил, что надо бережнее нажимать, но она всё равно давила на бумагу со всей детской серьёзностью. Сам он сидел рядом, откинувшись на потёртый дзабутон, углубившись в записи. Очки сползали на кончик носа, и время от времени он поднимал взгляд, наблюдая за Рен. — Дедушка, — она потянула к нему тетрадь, — Ты сказал поделить сорок на пять, но что делать с иксом? Он же мешается! Дедушка отложил книгу с потрепанным корешком, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. Рука коснулась маленькой головы Рен. Бережно, будто гладил не волосы, а само её детство. — А ты попробуй подумать сама. — Я уже думала! Не решается оно! Возмутилась, но послушно вернулась к своему занятию. — По-твоему, зачем мы изучаем математику? — Чтобы уметь считать? — Нет, — он улыбнулся. — Чтобы научиться размышлять. Пробовать, разбираться, ошибаться. — Но ты же всегда подсказывал! — Потому что сейчас — твоё время учиться. А потом ты сама будешь находить ответы. Книгу он уже не читал — держал её на коленях, иногда переворачивал страницы, слушая шелест бумаги. Смотрел на внучку — не пристально, а как-то особенно мягко, с той доброй усталостью и спокойствием, что приходит к тем, кто уже многое прожил. Он наблюдал за ней, молчаливый, с полуулыбкой. Будто знал, что времени мало, но не хотел прерывать её обычный день. — Рен, — сказал он, хрипловато, — ты ведь помнишь главное? Магия — не обязанность. Это часть тебя. Только ты решаешь, что с ней делать. Сказанное не совсем вклеивалось в её мир. Она же делает алгебру. Для чего ей эти заумные речи? — А если скажут, что я должна? — ответила она, не поднимая головы. Потому что взрослые постоянно что-то требовали. — Тогда спроси себя, кто они такие, чтобы говорить тебе, что делать. — Ну... мама? Или учительница... Он тихо посмеялся, но не ответил сразу. — Гораздо приятнее решать самой, как и эти задачки. И получать нужный результат. Не обращая внимания, Рен продолжила писать. В тот момент она не видела подлинный смысл фраз, воспринимая как привычные нудные нравоучения. Вечером пришли незнакомые люди в одинаковой тёмно-синей одежде. Заранее извиняющимися голосами говорили что-то о «срочном вызове» и «опыте». Рен в это время побеждала очередное уравнение, такое же, с иксом. Самостоятельно. И даже не обернулась, когда дверь закрылась. Потом началось необычное. Мама внезапно стала поникшей и беспокойной. Отвечала невпопад, избегала взгляда. На вопрос «Когда дедушка вернётся?» сначала отмахивалась: «Скоро, не мешай». Потом бросала короткое «Не знаю» — и быстро убегала на кухню, якобы там что-то срочно закипало. Через три дня другой человек, но в такой же синей форме, принес маленькую коробку. — А где дедушка? — Рен ковыряла палочками рис, задавая подобный вопрос в десятый раз. Мама вдруг села перед ней на корточки, заглядывая в глаза. Лицо её исказилось в эмоции, значение которой беззаботному ребенку, к счастью, ещё не доступно. — Он не вернётся, солнышко. — Почему? — Потому что...его больше нет. И постепенно, откуда-то издалека, к Рен пришло значение лица мамы. Вместе со значением слова «смерть». Детям известно, что всё живое смертно. Но умирают люди абстрактно, где-то там: в телевизоре, грустных рассказах и новостях. Слово это обычно ненастоящее, книжное — не про тебя. До секунды личного столкновения с ним. Став чуть старше, Рен злилась. Всё ещё по-детски: обиженно, но уже с характерным подростковым максимализмом и тем наивным заблуждением, что вселенная руководствуется справедливостью. Мама не любила поднимать эту тему — болезненная заноза, и лучше её не выдергивать. Но всё же объясняла: — Они пришли за ним, — выдохнула она, отводя взгляд. — Сказали, что нужна помощь. Что некому больше, времени мало. — Он мог отказаться. Слова дочери хлестнули её. Мама совсем отвернулась. — Мог…Но сказал: «Если не соглашусь, кто-то из молодых пойдёт. А я своё пожил». Рен представлялось, что дедушка предал их. И себя. Глаза защипало. — Дурак старый. А взрослая Рен всё понимала: он нашёл собственное решение, и это не делало его подлецом. И как бы ей ни хотелось снова обозвать его дураком... два плюс два — четыре. Даже если отчаянно мечтала доказать, что получится пять.

***

Тот день иногда всплывал в её памяти. Всё реже с годами, но всё же вернулся и теперь. Рен долго смотрела в пол, пытаясь собрать себя из осколков воспоминаний. Медленно поднялась с кровати и, волоча шаги, подошла к окну. Штора дрогнула под её пальцами, открывая мир — размытый пейзаж, написанный акварелью. Рассматривая брызги дождя на стекле, Окада покусывала сухие губы. Солнце, полумёртвое, колебалось, стоит ли появляться, до рассвета оставалось немного. Рен давно не спала, те два часа поверхностной дремоты не имели права называться сном. Издевательство, не отдых. Смех до сих пор отчетливо звучал в ушах, теперь глумливо, измываясь над её жалким положением. Все эти годы внутри Рен росла крепнущая уверенность: её не поймают. Расслабилась, посчитав, что прогнёт всё упрямством, как прогибала раньше. Когда поступила в «Риккё», не имея связей. Со второго раза, но всё-таки. Когда начальник не выплатил за работу, и она нашла его личный профиль, написала жене, а на утро деньги оказались на карте, с извинениями и бонусом. Потом пошли дела посерьёзнее. Харизматичная злодейка, которой всё сходит с рук — такой она себя иногда воображала. Закон ей не писан, она под защитой чего-то большего, что незримо прикрывало ей спину. Жила так, будто включён creative mode — никакого урона. Хочешь — рушь, хочешь — строй, и ни один скелет не посмеет к тебе подойти. Обманула саму себя, поверив в аксиому собственной неприкосновенности, и делала это с таким самодовольством, что теперь хотелось выцарапать себе глаза. Как новенький игрок, случайно выдавший себе читы. Нажимную плиту запрятали ловко. Рен не заметила, как поставила ногу — и всё вокруг вспыхнуло красным. Звук поршней, шипение… динамит сработал. Бессмертие закончилось. Кто-то прописал ей в консоль: /gamemode survival. Без брони. Без инвентаря. И, судя по всему, с включённым PvP. За ней, конечно же, пришёл администратор сервера. С сияющими глазами, беспардонной ухмылкой и вечным ощущением, что все остальные не игроки, а заскриптованные боты. Годжо Сатору. Его можно назвать кем угодно: клоуном, учителем, другом, врагом. Как вода — принимающий любую форму, он был всем сразу. Единственным, кто способен вытащить её из лап Магического Совета. Но ведь именно Годжо и привёл её к этому порогу. Выбил почву из-под ног, а теперь протягивал руку помощи. Ту самую, что и толкнула её за край. Спасение, предложенное тем, кто первым похитил свободу. У него — статус, имя, влияние. У неё — нелегальная магия, техника, внушающая опасения. Незнаменитая фамилия, которую Совет, если сочтёт нужным, вычеркнет с листа одним движением — как и само её существование. Всё сводилось к одному: как Годжо её оценит. Достаточно одного сомнения. Одного «нет». Исход зависел от чужой прихоти, а настроение — вещь переменчивая. На губах появился металлический привкус. «Если он передумает? Вдруг не захочет? А может, уже пожалел?» И всё-таки... Она верила ему. Цеплялась за его слова, как за спасательный круг в ледяной воде, ненавидя себя за это.

***

Заседание Совета начнется через пять минут. Среди блеклых стен, в тусклом коридоре у зеркала стояла тень. В чёрных джинсах и тёмной водолазке из тонкого трикотажа. Горловина стягивала шею — не сильно, но казалось, вот-вот начнет душить, вынуждая отогнуть её, чтобы вдохнуть поглубже. Не поможет, душила на самом деле не водолазка. Поверх — пальто, явно не её, с мужского плеча: слишком большое, руки тонули в длинных рукавах. Пахло чужим — пылью, дорогим табаком и чем-то приторно-сладким. Никакой косметики, только болезненно бледная кожа и воспалённые глаза. Мельтешащие в голове реплики и реакции выжгли ночь дотла. Окада прокручивала множество сценариев: что скажет, если спросят, как ответит, если обвинят. Допустим, помилуют, но посадят в колонию? А на сколько лет? И самый пугающий вариант: что, если Годжо... не придёт? Пальцы скользили по волосам, тщетно стремясь их пригладить. Непослушные пряди выскальзывали, не желая укладываться — они сегодня тоже против неё. Дрожь в руках не унималась, каждый жест лишь подчёркивал, насколько она не готова. — Ого, да я даже не опоздал! — прозвенел знакомый голос. — Сейчас их точно удар хватит. Окада отлично видела в отражении вошедшего Сатору. Внешний вид только что выдернутого из постели: распахнутый воротник помятой голубой рубашки, очки, сдвинутые на лоб, волосы беспорядочные, видимо, сам ветер пытался их причесать и сдался. На фоне её тошнотворного страха Годжо предстал непростительно живым. Как человек, случайно заскочивший на мероприятие, где решают чью-то судьбу. — О? — он взглянул на пальто, подойдя ближе. — А я думал, сожжёшь его первым делом. — Ещё не время, — отозвалась она безразличным тоном. Сил злиться и язвить на подколы нет. Годжо одарил её одобрительным взглядом: — Молодец. Выглядишь, будто всю ночь писала покаянное письмо. Совет оценит. — Я не буду унижаться. — Нет, ты будешь не умирать, — усмехнулся он. — Это немного разное, Окада. И что-то в ней треснуло. Она резко обернулась к нему: — Разве нельзя хоть один раз быть серьёзным?! — крикнула она. В голосе задребезжала истерика, которую Рен удерживала из последних сил. — Ты же понимаешь, что происходит?! Он удивленно поднял руки в знак капитуляции. — Окей. Без шуток. Окада тут же отвернулась, чтобы он не успел увидеть слипшиеся ресницы и блестящее нижнее веко. Сатору, оглянувшись, потянул ее за рукав и с заговорщическим видом мотнул головой в сторону. — Пойдём, — тихо сказал он. Рен не уточнила «куда?». Поплелась за ним. Коридор. Поворот. Они свернули в узкий проход у входа в туалет — где нет людей, камер, взглядов. Темно, сыро, и ничем не пахло, кроме металла и влажных стен. — Ты притащил меня в сортир? — Лучше здесь. Я и так знаменитость. Он отступил чуть назад, осмотрел её. — Ты плакала? — Нет. — Врёшь ведь. Рука Сатору медленно приблизилась. Осторожно взяла пальцы Рен, один за другим. Сначала мизинец. Затем безымянный. Словно он спрашивал разрешения. — На твоём месте я бы, наверное, ревел как ребёнок, — сказал он негромко, без иронии. — Но ты ведь не на моём. Она встретила его взглядом, давно разучившимся надеяться на понимание. И потому не верящим в появление сочувствия. Рука Годжо немного сжала её ладонь. Осталось только одно — сдаться. Осмелиться. Признать: «Я не справлюсь без тебя». И тогда Рен беззащитно прошептала: — ...Они правда могут меня приговорить? — Да. Ответил без украшений, без иллюзий. Окада стояла, глядя на их соединённые руки — её бледные, дрожащие, и его — тёплые, уверенные. А Сатору видел глубже. И, похоже, разглядывал не только ночь без сна, но и страх, и всё, что скрывалось за ним. — Ты не дашь им это сделать, — неожиданно нагло для самой себя ответила Рен. Уже не просьба, а требование. Он всё ещё держал её руку, и добавил вторую — накрыв сверху. — Я могу многое, — наконец сказал он. — Но не всё. И впервые его улыбка не родилась — только дёрнулась на губах и угасла. Окада рванула руки — резко, пытаясь сбросить с себя эту реальность. Он не отпустил. — Ты обещал. Сделай это. — Что именно? Слова стояли в горле, колючим комом, не желая выходить. Что именно? Всё. Уговори. Заставь. Сотри этот Совет в пыль, если нужно. Но Годжо хотел услышать не эмоцию, а формулировку. Чёткую. Определённую. Однозначности в его вопросе нет, он вытянул перед ней сеть и ждал, какую из нитей Окада выберет. — Скажи, — добавил он. — Я не додумываю за других. — Встань на мою сторону. Не как тот, кто обязан меня сдать. А просто… как ты. «Просто» прозвучало неуместно. Ничего в этом не было простого. — Ты просишь меня предать систему, в которой я вырос. Ты просишь, чтобы я был похож на тебя. — Нет. Я прошу тебя быть человеком. Он отступил. Один единственный шаг — и между ними уже пропасть. — А если я скажу, что этот человек — именно тот, кто держит систему на своих плечах? Что тогда? — Тогда ты — один из них. И мне больше не на кого надеяться. Ответа не последовало. Вместо — движение. Его большой палец коснулся ладони Рен и начал скользить по коже. Сатору плавно провёл им по центру, действие было аккуратным, и в нём чувствовалась выверенность. Не спеша, от основания ладони вверх, затем немного в сторону. Сердце Рен забилось где-то в горле, и в животе сковало непонятное, тёплое напряжение. Следовало сказать: «Прекрати». Скажи — и он перестанет трогать. Но она промолчала. И не отдёрнула руку, стараясь сохранить некую границу между собой и тем, что начинало возникать внутри. Шаги приближались. Тяжёлые, решительные. За углом завозились силуэты, раздались обрывки голосов. Сатору сильнее сжал её пальцы — и отпустил. Тепло внезапно оборвалось. Ни слова. Где-то в коридоре хлопнули дверью. — Годжо?! — резкий оклик прокатился за стеной. Собираясь с духом, Рен заставила себя пробормотать, глядя в пол: — Нас ищут. Выпрямившись, Сатору снова натянул ту самую полусмешливую улыбку. — После тебя, — сказал он, пропуская её. Она замялась. Мгновение — и всё. Совет не ждёт. И, ощущая на ладони фантомное эхо прикосновений, Рен шагнула вперед. Полумрак поглотил её, а Годжо, не торопясь, проследовал за ней, но уже не как союзник — как страж. Теперь его шаги отмеряли дистанцию охранника, того, кому вменено в обязанность её доставить. Окада не понимала, как у него это получалось. Вокруг него то и дело вырастала стена — прозрачная, но непроницаемая. Порой он вынимал один кирпич, предлагая заглянуть внутрь, но тут же с лёгкостью возвращал его на место. Логично предположить, что от таких манипуляций преграда должна рухнуть. Но странное дело: каменная кладка, которую разбирают и вновь складывают, запоминала, как быть цельной, даже когда её раскладывали по кусочкам. И вновь собиралась, монолитная и незыблемая. Сатору выдёргивал кирпичики с азартом игрока в «Дженгу», но, в отличие от шаткой башни, это сооружение не поддавалось. Его скрепляла невидимая субстанция, прочнее любого цементного раствора. Когда они вышли из закутка, воздух разрезал голос — скрипучий, словно петли заброшенного сарая, проржавевшие от времени: — Годжо, заседание через минуту! А вы решили поиграть в прятки с обвиняемой?! Окада вздрогнула. Перед ней стояла сгорбленная старуха с глубокими морщинами — следами постоянных недовольств. — Она в туалет ходила, — невозмутимо ответил он. — Я же не изверг. — Вы, как всегда, трактуете регламент как нечто рекомендательное? — Считаю сопровождение частью регламента. Глаза его смеялись, как будто Сатору не отчитывали, а вежливо приглашали. А в глазах старухи, напротив, читались нер­воз­ность, вы­мо­тан­ность и раздражение: мир больше не подчинялся так легко, как раньше, ведь Годжо игнорирует правила. — Сейчас же.

***

Воплощение холодного величия — зал, спроектированным теми, кто верил не в правосудие, а в беспрекословное повиновение. Высокие своды уходили в черноту, поглощая свет, а каменные плиты под ногами, чрезмерно гладкие, отполированные временем и чьими-то бесчисленными шагами, напоминали надгробия. Никаких шорохов, только гнетущее молчание, само пространство застыло в почтительном оцепенении перед массивным столом, вырубленным из цельной глыбы. За ним восседали члены Совета. Не «пожилые люди», а настоящие окаменелости. Высохшие, жёсткие, закостенелые. Лица — как древние маски. В каждом тяжесть десятилетий и убеждённость, что их власть вечна, как и их правота. И переживёт сами законы мироздания. На фоне седого пантеона, несмотря на белые волосы, Годжо вырисовывался чужеродным элементом. Неуместно цветущим и ярким, слишком свежим. Он сидел рядом с Окадой. Не поодаль. Не в сторонке. А именно рядом — как бы подчеркивая, что она под его зонтом, и Рен едва осязаемо касалась его плеча, ища укрытия от бури. Прошло около двадцати минут, но по внутренним ощущениям Рен тянулось двадцать лет. Она держала спину ровно, боясь, что любой неправильный жест расценят как вызов. Руки замерли на коленях, но кончики пальцев подрагивали — почти неощутимо, только для неё самой. Время тянулось, и она начинала сомневаться в собственных поступках: а стоило ли вообще бороться? Все это время один из стариков монотонно, как метроном, излагал обстоятельства дела. Закончил сухой выжимкой: — Маг-самоучка, не зарегистрирована. Использование техники на штатных магах и обычных людях. Нарушение пяти статей свода, две из которых классифицируются как критические. Он не удостоил Рен взглядом. Никто из присутствующих не смотрел на неё. — Выражаете раскаяние? — прозвучало вдруг. Головы в унисон повернулись к ней, пугающе синхронно. Рен попыталась вдохнуть — не сразу получилось. «Ответь — да. Не спорь. Просто согласись. Ты же хочешь жить», — стучало в голове, но язык не поворачивался. — Я... — слова застряли, но она вытолкнула их. — Я использовала технику, чтобы защитить себя. Справа раздался глубокий вздох — Сатору шумно втянул воздух. Уставился в потолок, видимо, ища там силу сдержаться и не ударить. — Не отвечает на вопрос, — отчеканила та самая старуха. — Признаков вины нет. Несколько магов переглянулись — молчаливый трибунал. — Годжо Сатору, вы настаивали на личном присутствии. Ваше слово. Кивнув, Годжо встал со своего места. Легко, его не держала та же гравитация, что всех остальных. Полный напускной доброжелательности, осанка прямая, руки за спиной — идеально вежливый кошмар. — Благодарю. Счёл своим долгом лично передать в руки Совета. Он мельком взглянул на Рен, как бы с сочувствием. — Безусловно, она действовала без лицензии, нарушила несколько положений устава. Потенциальные риски, сопряжённые с её техникой, очевидны и недопустимы. Особе — — Потенциальные? — вклинился кто-то. — Особенно вне учреждения, — завершил Сатору, играючи пропуская провокацию мимо ушей. Он не прервал своей мысли, словно вовсе не заметил перебивания. Плавное, ровное течение речи. — Она воздействовала на вас. Особый уровень. Какая ещё нужна демонстрация? Может, Годжо и не знал, что сказать, а может не посчитал нужным — опустился обратно, ничего не ответив оппоненту. Зал погрузился в молчание, как перед раскатом грома: воздух пропитался статикой, а небо вот-вот разверзнется. И разверзлось. Тишину прорвал ропот. Несколько членов Совета начали обмениваться фразами, зловеще короткими. Кто-то склонился к соседу, прикрыв рот рукой, другие, наоборот, немного отодвинулись от стола. — Это недопустимо, — бросил один из советников. — Воздействие на носителя Шести Глаз... И замолк, само предположение для него кощунственно. — Она не знала, кто перед ней, — с нажимом добавил второй, — и всё же смогла. — Если техника масштабируема... — Мы говорим о массовом оружии. — Её сила уже вышла из-под контроля. По факту её самой. Она не обучалась. — У неё нет понимания своей угрозы. Дряхлые мафусаилы перешептывались о ней, но не с ней. Более не задавали вопросов. Окада — объект анализа, не участник. Рен не шевелилась, боясь лишний раз даже проглотить слюну, казалось, одно неверное движение — и её немедленно поведут на эшафот. — Есть похожий инцидент, — заметил один из стариков. — Осака. Две тысячи пятнадцатый. Самовольный контролёр. Итог — восемь тел. Упоминание того случая ощущалось как заранее вынесенный вердикт. Старший из всех, тот, кто до этого хранил молчание — заговорил. Низкий голос, выветренный временем, выходил с усилием, но в каждой паузе просачивался авторитет. — Мы уже упустили одну технику — «Поглощение». Потеряли Гето. Повторения не будет. Неподъемный взгляд устремился к Сатору, акцентируя, кому именно адресованы слова. Тот сидел нога на ногу, показывая равнодушие к происходящему: лицо без эмоций, подбородок подпертый рукой, глаза выше линии стола. Изучал трещину в каменной плитке. Но когда назвали имя «Гето», одна бровь заметно дернулась. — Сравнение некорректно, — возразил он. — Окада не действовала без причины. А в рамках самозащиты. Говорил размеренно, не меняя небрежной позы: — И, к слову, использовала технику на мне с моего же согласия. У меня привычка брать на себя риски. Профдеформация. — Ваши привычки Совету не интересны, господин Годжо, — отрезал кто-то. — А зря. Сатору продолжал, знающий, что каждая фраза — шаг по тонкому льду, но он сам слишком лёгок, чтобы провалиться: — Не забывайте, изгнание проклятого духа, которое вы так дружно «не санкционировали» — провал наших магов. Послали плохо обученную команду, они не вернулись. А Окада живая. И с результатом. Рен не сразу осознала, что дышит — до этого вдоха. Сердце колотилось в горле, руки вспотели. Внутри всё вибрировало: страх, злость, благодарность и что-то похожее на… ощущение щита. — Мы сохраняем порядок. Неконтролируемую силу нужно уничтожать. — Напомните, кто был на страже порядка, когда погибли шесть человек? Ваши «контролируемые» выпускники не справились с элементарным третьим уровнем. Повернулся к Совету серьёзнее: — Разве не вы создаёте прецеденты? Всё, что нужно — правильная бумажка. Лицензия. Наставник. Пара формальностей — и вуаля, нарушительница становится перспективным студентом. Он откинулся назад. — Возьмем, и, как это называется... интегрируем! — Вы всегда были склонны к нестандартным методам, — процедили ему в ответ. — Но ваша игра в адвоката — перебор. Старуха прошипела: — Вы её учили? — Нет, — пожал плечами Сатору. — Наблюдали за её ростом? — Тоже нет. — В таком случае, на каком основании вы её защищаете?! — выпалила она, дрожа от ярости, сдерживаемой лишь формальностью. — Может, она прямо сейчас им управляет? — произнёс другой голос, едкий, но с нарастающей подозрительностью. — Почему ей позволено сидеть рядом? — Если бы она могла мной управлять... — пальцы Сатору слегка постучали по столу, — ...ваши наследники уже делили бы имущество. Старики зашевелились: несколько начали спорить между собой, кто-то резко привстал, один уже явно собирался потребовать отстранения Годжо от заседания. Совет всполошился, как рой пчёл, в чьё гнездо вторгся гигантский шершень. Они жужжали о «неуважении к Совету», «недопустимости подобного поведения», «игнорировании субординации». Но хитиновый истребитель уже занял центр колонии, угрожающе кружа, дразня и провоцируя. Вот он повернул голову — ровно настолько, чтобы ближайшее насекомое увидело своё отражение в чёрных фасетках его глаз. Сейчас схватит — и обезглавит, смяв жёсткими жвалами. Не из голода, а из презрения. Рен осталась неподвижной, с ощущением, что внутри неё больше нет ни костей, ни мышц. Шаг влево, шаг вправо — и Сатору добьёт. Но кого? Её. Или Совет? Неизвестно. Рен хотела поверить, что он справится, но другая её часть мечтала спрятаться под стол, исчезнуть, раствориться. Она цепенела от ужаса: Сатору сейчас ставит репутацию на кон. Причем репутацию их обоих. Преодолевая оцепенение, Окада повернула голову в сторону Годжо, всего на пятнадцать градусов, не больше. Но он не шевельнулся, лишь наблюдал. С тем же спокойствием, с каким смертоносное членистоногое, отточенное эволюцией до безупречности, оценивает суету пчелиной метрополии. Вибрируя крыльями и прикидывая: кто первый рискнёт ужалить? Их яд разве что слабо пощекочет его нервные ганглии, и то, если сумеет добраться сквозь панцирь. Старейший, тот самый, что упомянул некого «Гето», поднял руку, призывая к молчанию. Все сидящие за столом моментально затихли. — Довольно, — сказал он. — Мы отклонились от темы. Жала спрятаны, крылья прижаты. Воздух, густой от ярости секунду назад, стал стерильно чистым. Шершень медленно разжал мандибулы, отпуская невидимую добычу. «Так-то лучше», — говорило лицо Годжо. Самый главный старик обратил внимание на Рен. По-настоящему. Не взглянул поверх лица, не пробежался по документам — а всмотрелся, оценивая не внешность, а именно её. Пытаясь разгадать шифр, скрытый в её позе, в дрожи пальцев, и ритме дыхания. Те секунды для Рен растянулись в часы. Она металась между страхом, что он заметит что-то лишнее, и страхом, что не найдёт в ней ничего ценного. Преодолевая желание отвести взгляд, сжаться, отвернуться, она выдержала этот немой допрос. Возвращаясь к Годжо, глава Совета уточнил: — Вы лично настаиваете на интеграции? Лицо Сатору приобрело выражение человека, которому предложили сесть на мину, а в случае взрыва ещё и остаться крайним. Если Окада оступится — ответственность, очевидно, ляжет на автора затеи. — Настаиваю? Нет. Скорее… рекомендую рассмотреть. С учётом нестандартного потенциала и полной готовности к подчинению. По всем пунктам. Он интонационно выделил «по всем пунктам». И развёл руками, намекая: а вдруг повезёт? — Вы понимаете, что при повторном нарушении её ликвидируют? Без дополнительного разбирательства. — Разумеется. Такие вещи не прощают. Тем более… если они случаются при живом кураторе. Верно? Отвечая, Годжо ухмыльнулся. Недостаточно выражено, чтобы посчитать это полноценной улыбкой, но и слишком заметно, чтобы назвать нейтральной реакцией. Один из членов Совета что-то шепнул старшему. Бумаги пролистались. Недолгое напряжение перед отсечением. — Заседание продолжится без вас.

«Совет вынесет решение. Ожидайте».

Тяжёлые двери захлопнулись с величественным грохотом. Да, их выставили. Двоих. Рен не помнила, как оказалась на скамье в коридоре — строгой, из тёмного дерева. С резной спинкой, впивающейся в лопатки, и видевшей сотни подобных судеб. Одна секунда — яростный спор в зале, следующая — холод дерева под ладонями. В памяти остались только учащенное сердцебиение, онемевшие кончики пальцев, ледяные руки и тремор, подступающий изнутри. Мелкая дрожь никак не унималась, пальцы не слушались. Сатору материализовался сбоку, она не сразу поняла, пока он не подал голос: — Не думал, что они так быстро вспомнят Осаку. Неудобное совпадение. Сидели в безмолвии. Ложное спокойствие после шторма. Минута. Две. Три. Адреналин спадал, оставляя после себя измотанное опустошение. Рен сфокусировалась на закрытых дверях, за которыми ей выносили приговор. Там сейчас перебирали факты: «если техника масштабируема…», «мы говорим о массовом оружии», «Осака. Восемь тел», «ликвидация без разбирательства». Любая фраза, каждое движение оценивались на предмет будущей катастрофы. Её жизнь выставили на аукцион. И Годжо продавал. Она украдкой взглянула на него — тот, как ни в чём не бывало, рассматривал свои ногти, будто не он три минуты назад громил Совет в дипломатической дуэли. Стоило поблагодарить, но голос выдал бы всё: страх, негодование, обиду от того, как легко её можно стереть, если бы не он. — Ты злишься? — Годжо, похоже, знал ответ. — Нет, — соврала Рен, не сводя взгляда с двери. Он не стал копать. Только чуть качнул головой, видимо, услышал именно то, что ожидал. Не полез с утешениями — и это лучшее, что он мог сделать. Молчание. Скрип стула за дверьми. Мелкий кашель, отголоски обсуждения. Голоса, едва различимые, но Рен ловила каждое слово, каждый звук, пытаясь прочитать будущее в этих отрывках. Время теряло всякий смысл. — Часто ты так за кого-то вписываешься? — сорвалось у неё неожиданно. — Почти никогда, — ответил он без пафоса. — Ты не должен был. Я бы поняла, если... — А я бы не понял, — отрезал Сатору. Следующие десять минут текли, превращаясь в вечность. Никто не проронил ни слова. Рен сосредоточилась на собственном дыхании, считала вдохи. К её удивлению, Годжо молчал, вытянув ноги и сцепив пальцы в замок. На сей раз он не пытался играть в лёгкость, даже он понимал, что сейчас не стоит говорить. Где-то капала вода, отсчитывая секунды. Несколько магов прошли в дальнем конце коридора. — «Шесть Глаз», значит?.. — она фыркнула. — Я ведь говорила про глаза. А ты из меня дуру сделал. Он хмыкнул. — Окада, я же не мог просто так взять и сказать. — А их...правда шесть? На лице Годжо промелькнула мысль, он колебался: продолжать ли дурачиться. — Хочешь посчитать сама? Серьёзно задумавшись, куда могли бы крепиться остальные четыре, Рен поджала губы. Сатору не выдержал: — Успокойся, их два. «Шесть Глаз» — это метафора. — И как много ты видишь этими… «шестью глазами»? — Больше, чем хотелось бы. Улыбка сползла с его губ, он опёрся локтями на колени, голова опустилась. — Я вижу проклятия на расстоянии километров. Структуру энергии внутри человека. Могу рассчитать траекторию удара до того, как ты поднимешь руку. Рен посмотрела на его согнутую спину. — Звучит… неудобно. — Угу. И не можешь отключить. — А очки? — Не помогают. Пара секунд — и он снова выпрямился, задев плечо Окады, вытаскивая из задумчивости. — Зато никто не подбросит мне сюрприз. — Ты уверен? — она прищурилась. — Ну, если кто и может… На этот раз он ощутимо боднул её плечом, сопровождая толчок озорной улыбкой. — Хотя я пока не решил, рад этому или нет. Не выдержав, она не осталась в долгу — со злостью пихнула его в ответ, вложив в этот импульс всё, что накопилось. Сатору не сдвинулся ни на миллиметр. Даже не качнулся. И незамедлительно отозвался тем же, явно перестаравшись — её тело откинуло в сторону, пятки оторвались от пола, а сердце ёкнуло от чувства потери опоры. Окада едва не вылетела со скамьи, но Годжо тут же перехватил её запястье. И резко притянул обратно, спасая её нос от столкновения с плиткой. Оставив в сантиметре от того, чтобы она не впечаталась уже в его тело. — Осторожнее, — насмешливо сказал он, и пальцы сомкнулись крепче нужного. — Я предпочитаю, чтобы девушки не улетали раньше времени. Рука, удерживаемая за запястье, выскользнула из хватки, и Окада села ровнее, отводя взгляд. Тишина снова сомкнулась вокруг них, полная нового понимания. Они оба узнали немного больше друг о друге. Рен считала секунды по стуку собственного сердца, а Сатору — по ритмичному покачиванию кончика ботинка. Они уже начали думать, что Совет навсегда оставил их гнить здесь. За тяжёлой дверью, откуда их выгнали, послышалась возня. Задвинули стул — это поднимались первые члены Совета. Кто-то откашлялся. Неразборчивый гул голосов. Окада прикрыла глаза, представлял себе эту картину: старики, копошащиеся, как потревоженные навозные жуки. Её пальцы постукивали по колену. Шаги. Множество шагов — одни тяжёлые, с опорой на трость, другие шаркающие, словно их владельцы не хотели уходить. Глухой хлопок печати, поставленной на документ. Приглушённый спор, резко оборванный чьим-то властным: «Довольно». Сатору чуть наклонился вперёд, вслушиваясь. — Тот ещё момент... — пробормотал он почти беззвучно. Врата распахнулись без резкости — с той натужной, замедленной важностью, с какой открываются только двери, за которыми вершат дела государственного значения. Вереница стариков выходила неторопливо, будто они несли что-то тяжёлое на плечах. Наверное, возраст. Или власть. Почти каждый, проходя мимо, задерживал на Рен взгляд, не злой, не торжествующий, но говорящий, пытающийся произнести то, что не было сказано в зале. Один – тот самый, что требовал «уничтожения» – проходя мимо, нарочито громко кашлянул в кулак. Другой, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, на мгновение задержался, его пальцы сжали набалдашник трости, но он лишь покачал головой и двинулся дальше. Та самая старуха, что возмущалась яростнее всех, демонстративно не смотрела в их сторону. Следующий, самый хрупкий на вид, встретился с Рен глазами — и она увидела...жалость? Нет, скорее, что-то вроде усталой досады. Зал постепенно пустел. Последним в проёме появился он. Самый старый. С гладко зачесанными назад седыми волосами, одетый в хаори строже и проще остальных — чёрное, без излишеств. Таким же медленным, но не слабым шагом, он направился прямо к ним. Сатору напрягся — для стороннего наблюдателя незаметно, но Рен уловила это изменение. Её нервы тоже активизировались. Не обратив внимания на Годжо, глава Совета остановился возле них и произнёс, холодно, с подковыркой: — Окада, пройдёмте. Никаких эмоций. Ни угрозы, ни милости. Сатору поднялся рывком, и скамья со скрежетом двинулась. — Я тоже пойду, — заявил он, положив руку на спинку. — Оставлять вас наедине с особой, касанием обезвредившей двух моих коллег, — продолжил он с мнимой почтительностью, — непростительная халатность с моей стороны. — Ваше рвение достойно восхищения, Годжо, — ответил старик, ни на йоту не меняя интонации и ставя точку в вежливом отказе. — Но вы остаетесь здесь. Не угроза, не просьба, а властное «так надо». Так говорят не человеку — роли. — Как скажете, — Сатору приложил палец к виску в шутливом салюте. Скамья вновь проскрежетала, принимая на себя вес его тела. — Только предупреждаю: если через пять минут вы не вернётесь, я обязательно зайду. Единственный признак, что эта покорность ему дорого стоит. Глава ждал, его протянутая рука в направлении входа была одновременно приглашением и приказом. Рен глубоко вдохнула и встала, ноги оказались твёрже, чем она предполагала. Уходя, она обернулась — один короткий раз. Во взгляде Сатору пропасти между ними не существовало. Теперь её пересекала причудливая мозаика — кто-то кидал кирпичи наугад. Намёк на мост, где недостающие блоки заменяла пустота.