Часть 12

Как и следовало ожидать, не в характере Хильды было сдаваться без боя: несколько следующих недель она провела в почти непрерывных спорах с Зальцей по поводу увиденного на болотах — и последствий этого. Роль Элама в их конфликте была невелика — уяснив, что он находится скорее на стороне ее оппонента, его огненный рыцарь просто перестала обращать на его возражения внимание — и ее поддержка по-прежнему была единственным, что обеспечивало роговесту хотя бы условное право голоса среди крестоносцев. Исключенный из спора о судьбе экспедиции, целитель предпочел не терять времени даром и сосредоточиться пока что на собственных делах. Пока их рыцарское начальство метало молнии друг в друга, солдаты из эскорта Хильды остались без работы — упущение, которое было тут же исправлено. Хотя Элам не рискнул отсылать Брамта и его людей глубоко в топи от своего имени, они вполне спокойно рыскали в окрестностях лагеря — образцов, представляющих интерес для роговеста, вполне хватало и там. Наконец-то на операционном столе целителя вновь оказались жертвы мушиной болезни — пока что Элам посвятил себя сравнению мухолюдов Рауха с местными «креветками» и тем, что ему еще раньше удавалось собрать о кровопускателях. Проведенные изыскания окончательно подтвердили на практике его прежние теоретические мысли: существа перед ним были разной природы. Все они были по-своему нездоровы, искорежены и искажены чем-то противоестественным, но на этом сходства кончались. В который раз целитель пожалел, что записи о его ранних исследованиях остались в Белурате — возможность взглянуть на них в ретроспективе теперь казалась бесценной. Стоило попробовать еще раз завести с Хильдой разговор на этот счет — при условии, что проклятый Зальца не доведет ее до белого каления и она все еще будет способна к диалогу после нового витка их бесконечного спора. По крайней мере, целитель не рискнул сразу заговорить с ней об этом, когда Хильда наконец сдалась — не зря говорят, что даже слабо текущая вода может подточить корни гор, если дать ей время. И уж чего, а времени потеряно было достаточно — несмотря на свое упрямство, огненный рыцарь это понимала. Об отъезде она сообщила Эламу сухо, видимо все еще сердясь, что в теперь уже проигранном противостоянии он не встал на ее сторону, и демонстративно игнорировала его по дороге в Крепость. Впрочем, праведная обида не помешала ей все так же наведываться в лабораторию роговеста в заброшенном церковном квартале. Ее недовольное хлюпанье чаем в углу во время его работы было забавным, решил Элам. Забавным, но совсем не продуктивным. — Удалось ли Зальце найти в Хранилище хоть что-то о той богине из Рауха? — однажды вскользь поинтересовался он, но Хильда ответила лишь особенно громким фырканьем. — А что на счет тебя? Или ты не искала? — продолжил допытываться целитель, но уже больше из принципа. Хотя вся ситуация пока еще не стала по-настоящему раздражающей, она была к этому опасно близка. — Что ты прицепился? — зло буркнула огненный рыцарь из-за чашки чая. — В прошлый раз, когда мы об этом говорили, мы вроде как условились работать вместе, — напомнил Элам. — Я ценю твою пламенную эмоциональную поддержку, особенно в последнее время… — Хильда снова фыркнула, — …но нам бы не помешало что-нибудь к ней присовокупить. — И что еще ты от меня хочешь? — женщина с громким звяканьем отставила чашку на столик у своего кресла. — Я однажды предложила подавать тебе инструменты — и ты посмотрел на меня так, словно я хотела во второй раз сжечь Белурат. — Потому что я — не какой-то калека, который не может даже протянуть руку, чтобы взять… — Левую руку? — Хильда, — он не хотел этого, но его голос ушел в нечеловеческий глубокий диапазон, почти граничащий с рыком. От огненного рыцаря это тоже не укрылось. — Извини, — она ответила после паузы, чуть более неловко, чем обычно. — Возможно у тебя есть идеи, что бы я могла сделать? — Посмотри в архивах про фауну Рауха или нечто на нее похожее — не только с религиозной точки зрения, а вообще, нам пригодится любая информация. И еще… — пожалуй, Элам до сих пор был достаточно зол, чтобы поднять эту тему, не беспокоясь о возможных последствиях, — …еще я бы хотел съездить в Белурат за своими записями. — Ты правда думаешь, что мы сможем войти туда, как к себе домой, и спокойно выйти? — Хильда подняла светлые брови в искреннем удивлении. — Я смогу, потому что это и есть мой дом. И я поеду один. И! — он прервал возражения, которые она уже собиралась произнести. — Раньше тебя в этом плане ничего не смущало. — Да раньше и не было никакого плана! Ты просто иногда ныл об этом в никуда, а сейчас ты собрался действительно… — она возмущенно всплеснула руками. — Сейчас ты решил, что я просто позволю тебе это?! — А почему нет, собственно? — вкрадчиво спросил роговест. — У нас есть уговор. Ты все равно отпустишь меня восвояси, когда мы найдем лекарство. До тех пор мне нет смысла не возвращаться. Или ты уже передумала, но забыла мне об этом сказать, м? — Нет! Нет, мое слово имеет вес. Если я обещала, то так и будет. Просто… — Хильда глубоко вздохнула и потерла виски. — Ты мне не доверяешь, — закончил за нее Элам. — Мне бы хотелось тебе доверять, — сказала она. В ее словах не было обвинения или упрека — было нечто другое, странное, но не враждебное. Словно ощущение тоски по чему-то, чего никогда не существовало. Тишина растягивалась, расползалась, как клякса, пока Хильда принимала решение. — Хорошо, — в конце концов произнесла она. — Мы поедем в Энсис завтра вечером, оттуда ты сам доберешься до Белурата и обратно. У тебя будут сутки, не больше. И я тебя встречу. — Спасибо, — казалось странным чувствовать благодарность за то, что она согласилась ненадолго отпустить его в дом, из которого сама же и похитила, и все же Элам был благодарен. Чувство было теплым и, как и все теплые чувства, что он когда-либо испытывал по отношению к ней, болезненно-горьким. Но хотя бы Хильда слабо улыбнулась ему в ответ, тоже тепло, и горько, и красиво.

***

Перед отъездом лабораторию надо было привести в порядок — разумеется, за предполагаемую пару дней отсутствия ничего страшного с ней бы не случилось, но исследования того рода, что вел роговест, требовали аккуратности, и системности, и… и он просто нервничал слишком сильно, чтобы спокойно лечь спать, а потому раз за разом перекладывал инструменты и переставлял с места на место банки с образцами, пока на Теневую крепость не опустилась глубокая ночь. Элам не был дома долгие месяцы, которые ощущались, как целая жизнь — совершенно иная, прожитая отдельно и совершенно никак не связанная с тем, что было до нее. До этого момента, до согласия Хильды, он даже не верил по-настоящему, что вообще когда-нибудь вернется — знание того, что он умрет здесь, в этом змеином логове, посреди и от рук крестоносцев Древа Эрд, въелось в него, как запах гари в руины Белурата. В глубине души целитель успел смириться со своей судьбой, с тем, что не узнает, что стало с его лечебницей, что так и не сможет попрощаться с сестрой… и он ошибся. Возможно, говорить об этом — радоваться этому — пока было преждевременно, но все-таки он ошибся, всем богам и самой судьбе назло. Не просто так старый инквизитор Кигаль говорила, что самым пьянящим дурманом была надежда. Еще она говорила, что Элам падок на этот наркотик больше прочих — и, вероятно, была права. Не важно. Теперь, когда он знал, что еще хотя бы раз увидит дом перед смертью — знал, что Хильда держала свое слово, — все остальное было не важно. И к слову о Хильде — сквозь густой туман роящихся мыслей целитель услышал, как скрипнула, открываясь, входная дверь лаборатории. Брамт всегда стучался — недавно ему доверили еще одну копию ключей, но сержант все равно считал своим долгом возвещать о прибытии как можно более громогласно, — а от Зальцы Элам бы скорее сам навесил отдельных замков. Конечно, он не думал, что его огненный рыцарь вдруг решила отменить завтрашнюю поездку, но у нее могли быть и иные, намного более мрачные причины для того, чтобы заглянуть к нему посреди ночи. Однако, выйдя из операционной в лабораторный предбанник, целитель осознал, что не учел еще одну, в принципе известную ему, но слишком уж неприятную возможность. «Ну разумеется он может ходить тут где и когда угодно,» — немного обреченно сказал себе Элам, задирая голову, чтобы встретиться взглядом с Колосажателем. «Это же его поганый замок.» На самом деле он не думал, что Колосажатель собирается убить его прямо здесь и сейчас. Наверное. Скорее всего. В этом же нет никакого смысла, ведь правда…? — Роговест, — прошелестел тот с высоты своего подавляющего роста. Не уверенный, как именно он должен отвечать, чтобы остаться в живых, Элам изобразил неловкий полупоклон. Возможно, он и правда начал надеяться на лучшее раньше времени… Как и в прошлый раз, Колосажатель был одет в алую мантию вроде тех, что в отсутствие доспехов носили огненные рыцари — а теперь и сам Элам, — только сейчас крылатые змеи свободно вились вокруг его тела, не скрываясь в складках ткани. Каким-то образом присутствие этих вроде бы чудовищных созданий заставляло их хозяина казаться менее угрожающим — все дело было в головах, решил целитель. Глуповатые змеиные мордашки со слишком разумными для рептилий блестящими глазами совсем не источали опасности — скорее наоборот, на них читалась, насколько возможно это было разобрать, мирная заинтересованность. Лицо самого Колосажателя, впрочем, ничего такого не выражало — он взирал на Элама холодно и беспристрастно, и свет отражался, как в стекляшке, в его единственном золотом глазу с вертикальным зрачком. Теперь, когда он вынуждено думал об этом, целитель не мог не заметить, что в предводителе крестоносцев и палаче его народа было многовато звериного — и змеиного — для того, кто поклялся искоренять проявления Великого Горнила. Ценное наблюдение в перспективе — если перспективы у него будут. — Как идет твоя работа? — спросил вдруг Колосажатель безучастным, почти что скучающим тоном. Несмотря на обволакивающее его — и весьма закономерное — ощущение ужаса, Элам удивленно моргнул: — Разве Хильда не пишет отчеты? — Я спрашиваю тебя, а не огненного рыцаря Хильду, — хотя интонация не изменилась, целителя посетило стойкое ощущение, что затягивать с ответом он больше не может. Конечно, он не видел ни одного из отчетов Хильды и не сумеет теперь подстроиться под ее слова… ну что же, значит придется импровизировать. — Мы обнаружили три искажающих плоть заболевания, бушующих в этих землях. Все три — не мирской природы, но никак иначе между собой не связаны. Два из них локализованы, одно по местности, в Раухе, второе — по составу зараженных, это племя, которое ваши люди зовут «кровопускателями». По мушиной хвори, с которой мы начали, информации пока меньше всего, — ну, вот это уже была не совсем правда; никогда прежде Элам не встречал мухолюдов, которые раньше не были роговестами — и был уверен, что не встретит. Каким-то образом эта болезнь была привязана к его народу так же, как к кровопускателям — их опухоли… но сообщать об этом вообще кому-либо из крестоносцев, не говоря уж об этом конкретном, целитель точно не собирался. К счастью, Колосажатель решил не углубляться именно в эти подробности. — Что ты имеешь в виду, когда говоришь о «не мирской природе»? — спросил он. — Буквально, это не обычные болезни, которые возникают в нашем мире и развиваются по его законам, — Элам подавил желание поежиться. Объяснять подобные вещи Хильде было проще — по крайней мере, с ней не было ощущения, что его сожрут живьем, если ему не удастся понятно донести свою не очень связную мысль с первого раза. — Я хочу сказать… это не совсем проклятья, эти проявления намного менее хаотичны и разнообразны, и с ними можно частично бороться земными методами, но первопричина… первопричина — откуда-то извне. То есть, я имею в виду, если вы понимаете… — Понимаю, — прервал его Колосажатель, а потом резко развернулся и направился к выходу из лазарета, даже не обернувшись на роговеста. — Иди за мной. Это определенно не было жизненной ситуацией, предполагавшей какой-либо выбор с его стороны, поэтому целитель молча подчинился. Гадать о том, куда и зачем его ведут, было бессмысленно — Колосажатель, насколько успел понять Элам, был непредсказуемым существом с крайне запутанным образом мыслей. Возможно, в этом даже было нечто хорошее — по крайней мере, змеиный генерал нашел для себя какие-то причины, чтобы до сих пор оставлять роговеста в живых, — но ясности происходящему явно не добавляло. Лазарет находился в глубине Крепости — дорогу от него до выхода во дворик с сухим деревом Элам с горем пополам запомнил, но, памятуя о своем легендарном умении ориентироваться в пространстве, никогда не пытался сойти с нее ни в один из боковых проходов, даже — особенно — когда проходил здесь один, что иногда случалось в последнее время. Но Колосажатель почти сразу же свернул куда-то вбок — они оказались в незнакомом роговесту коридоре, плохо освещенном, но достаточно просторном. За ним последовал еще один — а затем еще и еще. Кажется, они спускались куда-то вниз — и чем дальше, тем более заброшенным и неопрятным выглядело окружение. На стенах и полу стали попадаться темные пятна и подозрительного вида царапины и щербины. Если Теневая крепость, виденная Эламом до сих пор, была местом пусть и мрачным, но все же в основном далеким от своего изображения в белуратских страшилках, то этот подвал… ну, если с него и правда хотят содрать кожу и насадить его тело на кол, то хотя бы обстановка вокруг будет соответствовать. Колосажатель остановился перед массивной дверью, пятен и повреждений на которой было особенно много. Деревянные створки легко поддались его руке, приоткрываясь, и в коридор пахнуло запахом подгнившего мяса, трав и благовоний. Элам поморщился — примерно так на его памяти пахли полевые госпитали, заваленные слишком большим количеством людей, чтобы местные целители действительно могли о них заботиться. По крайней мере, здесь не было вони гари и горелого мяса, пропитавшей подобные места в Белурате насквозь во время войны. Его спутник уверенно шагнул внутрь, и роговесту не осталось ничего, кроме как последовать за ним. Помещение оказалось прямоугольным залом, таким же полутемным, как и все остальное в этой части Крепости. Это и правда был лазарет — вокруг рядами стояли кровати, а у стен можно было с трудом разобрать шкафы, в которых слабо поблескивали склянки с совсем уж неразличимым содержимым. Но все это целитель заметил лишь краем глаза, потому что его внимание привлекли совсем другие вещи. Первой была грязь — гнилое мясо здесь не просто имелось, порой оно громоздилось на полу настоящими горами, а засохшая кровь вперемешку с не менее неприятными субстанциями покрывала собой пространство в удручающем изобилии. Но даже это было не столь важно, потому что здесь также находились пациенты. Сначала роговесту показалось, что кто-то навалил горы мяса еще и на кровати, но, приглядевшись, он понял, что перед ним живые существа, хотя из-за их состояния было сложно сказать нечто более определенное. Они представляли собой бесформенные комки плоти, уродливо спаянной между собой без всякого намека на обычные телесные формы. От комков отходили тощие конечности, похожие на человеческие, но лишенные кожаного покрова — некоторые из пациентов дергали этими тонкими отростками в хаотичных движениях, чем-то неприятно напоминавших агонию преобразовывавшихся мухолюдов. Элам осознал, что подошел к одной из занятых коек совсем близко, только ощутив на щеке холодное прикосновение. Словно вырванный из транса, он обернулся, но крылатая змейка, одарив его на прощание несколько осуждающим взглядом, тут же скрылась в плаще хозяина. — Ты знаешь, на что ты сейчас смотришь, роговест? — спросил тот. Вопрос был важен, очень важен — целитель чувствовал это, но все равно не мог найти на него ответ. Колосажатель явно ожидал от него узнавания — но если бы он видел подобное хоть раз, хотя бы один-единственный раз в своей жизни, то не забыл бы уже никогда. Самым близким, что мог вспомнить Элам, были тела, сплавленные воедино в огне печного голема — но вряд ли это было то, чего от него хотели. — Итак? — произнес Колосажатель; его голос не выдавал ни нетерпения, ни недовольства, но змеи в складках его одежды беспокойно зашевелились, вторя словам. Стараясь не поддаваться нарастающей панике, роговест оглянулся вокруг в поисках какой-нибудь подсказки, зацепки, просто детали, которая могла бы подать ему нужную идею, но в темном зале не было ничего полезного, только шкафы, горы мяса, горшки и кровати… подождите, горшки? Массивные керамические изделия действительно были свалены поодаль, почти незаметные в полутьме — их легко можно было бы принять за еще одну груду плоти, если бы не голубоватый цвет глины, выделявшийся на фоне грязных мясных тонов. В Белурате никогда не делали обычную посуду голубой — считалось, что такой цвет достижим лишь при использовании особого и священного материала, техникой производства которого владели только… —…великие гончары, — сначала Элам не заметил, что сказал это вслух, но по вздоху над своим плечом тут же догадался, что его ответ услышали. И засчитали. — Вернее их работа, — сказал Колосажатель; роговест повернулся на голос, чтобы встретить его обжигающий взгляд, рассеченную надвое золотую искру, полыхавшую среди темноты. — Ты долго думал. — Я никогда не видел подобного прежде, я… просто узнал священные сосуды, — честно ответил целитель. — «Священные», — впервые на лице его собеседника промелькнула эмоция — змеиный генерал скривился от отвращения. Но выражение быстро разгладилось, и он продолжил прежним холодным тоном. — Ты разбираешься в проклятьях и телах. Кем ты был раньше, роговест? — Я уже сказал вам: я — целитель из Белурата. Сын младшей жрицы из храма Бессердечной и ученого на службе инквизиторов Башни, сгинувшего в каких-то руинах еще до того, как я успел его запомнить. До войны был учеником лекаря из ремесленного квартала, а в войну — хирургом, пока вы не сожгли мой дом, мою семью и мою руку. Если вы ищете у меня секреты гончаров, то вы ищите их не там — кажется, вы уже знаете больше моего. Колосажатель смотрел на Элама долго, по-змеиному не моргая. — Я действительно знаю больше, — наконец ответил он, — но мне интересно, что скажешь об этих знаниях ты, роговест-не-гончар. — Инквизиторы Башни верили, что работа гончаров священна, — медленно начал Элам. Сейчас, еще в большей степени, чем когда-либо раньше, у него не было права ошибиться со словами. — Они считали, что таким способом можно искоренить зло, очистить порочные души и дурную плоть. И приблизиться к богам, чего бы это не стоило. — Ты тоже в это веришь? — глава крестового похода так и не моргнул. На самом деле, подумал вдруг целитель, он вообще ни разу не прикрывал единственный глаз за весь их разговор, начавшийся еще в другом, намного более светлом и приятном лазарете. — Я верю, что боги царят над всем, что до них возможно дотянуться, с великой спирали или как-то иначе — и что это не принесет ничего, кроме горя. Все эти высшие силы… дрянные и злобные твари, которые играют со всем сущим по своей прихоти, а надоевшие игрушки бросают гореть в огне или гнить в тенях за пределами мира. И ничто из того, что мы делаем ради этих богов, доброе или дурное, великое или ничтожное… того не стоит. Колосажатель встретил монолог молчанием — а потом резко метнулся вперед, чтобы вцепиться в челюсть Элама и притянуть того к себе — ощущение, верно, и само по себе было бы хуже, чем от ранних тасканий за горло в исполнении Хильды, но любой дискомфорт от физического насилия тут же утонул во всепоглощающей, обжигающей волне эфемерной боли. Это было похоже на прикосновение к искорке алого огня по дороге в Раух — только теперь целителя словно бы швырнули в этот огонь целиком, без возможности выбраться. Так больно прежде ему было лишь однажды, когда он горел заживо в руинах Белурата… наверное, буквально так же — потом, когда он опять сможет думать, Элам придет к выводу, что прикосновение Колосажателя не ранило его снова, а просто воскресило ту, первую агонию. Но это будет потом — сейчас для роговеста, воющего от боли в чужой мертвой хватке, разница была сугубо теоретической. — Ты не пытаешься солгать, — наконец вынес вердикт генерал, разжимая пальцы и роняя целителя на грязный пол. На ногах тот не удержался, неуклюже рухнув рядом с грудой бесформенного мяса, да и ощущая себя примерно, как она. В отличие от боли настоящих ожогов, нынешняя схлынула вместе с разрывом физического контакта, но Элама все равно трясло так, что было сложно дышать. Он всхлипнул — оказывается, по его лицу все это время текли слезы, — и попытался как-то вытереть влагу, но даже здоровая рука не слушалась его достаточно хорошо для такого простого движения. Что-то слабо ткнулось в его предплечье — Элам механически обернулся и без особого удивления увидел крылатую змею, грустно сверкнувшую изумрудными глазами. Рептилия потыкалась еще немного, но, так и не добившись заметной реакции, отступила во тьму, оставив роговеста в покое. — Я начинаю понимать, чем ты пришелся по сердцу Хильде — порой ты говоришь занятные вещи, — само собой, хозяин змеи до сих пор был здесь. И совершенно точно все еще мог убить целителя, но у того уже не осталось сил беспокоиться об этом в хоть какой-то степени. — Я запомню… эту твою особенность. Теперь можешь возвращаться к работе. Колосажатель ушел, так и бросив Элама на полу — против чего тот, представляя любую возможную альтернативу, совершенно не возражал. Кое-как выбравшись из лазарета в коридор, целитель рухнул на пол уже там — по крайней мере, здесь было немного чище, деформированные куски мяса не стенали над ухом и не пахло парфюмами. О Великое Горнило, как же он ненавидел эти проклятые парфюмы. Элам прерывисто выдохнул сквозь зубы, приваливаясь к стене, и утешил себя тем, что отъезд в Белурат все еще должен был состояться, и состояться вечером, а значит, у него было еще несколько часов, чтобы твердо встать на ноги, как-то найти дорогу в свои покои и прийти в себя достаточно, чтобы не выглядеть в глазах Хильды несвежим трупом.

***

Разумеется, Хильда заметила. Несмотря на то, что Эламу все же удалось немного отдохнуть днем — пусть он и потерял много времени, предсказуемо заблудившись в коридорах по дороге в свои комнаты, — под вечер он все еще выглядел достаточно неважно, чтобы внимательный взгляд мог это заметить. И его огненный рыцарь, к сожалению или к счастью, всегда была весьма наблюдательной, когда дело касалось его. И прямолинейной — при любых обстоятельствах. — Ты выглядишь ужасно. Что случилось? — так она поприветствовала целителя при встрече в конюшнях, откуда они вот-вот должны были выехать в Энсис — налегке и без какой-либо свиты. — Твое… начальство решило почтить меня внезапным визитом посреди ночи, — Элам не видел смысла лгать ей, хотя отметил про себя, что рассказать кому-то о своих действиях Колосажатель не удосужился. — Что сэру Мессмеру было надо от тебя? Ты в порядке? — Хильда нахмурилась; выражение было встревоженным, а не гневным. — Все хорошо, мы просто поговорили, — ну, они действительно говорили, да и роговест остался в живых, так что в широком смысле это тоже была правда. — Он хотел узнать, что я сам могу сказать о наших исследованиях. И нет, я не знаю, почему твоих отчетов недостаточно, если хочешь — спроси его сама. — Обязательно. И я попрошу его, чтобы он больше так не делал, — беспокойство на ее лице смягчилось, но не исчезло окончательно. — Ты уверена, что мы в том положении, чтобы о чем-то просить? Извини, но я бы предпочел больше не привлекать к себе его внимание, особенно когда я собираюсь съездить домой. Или ты согласовала с ним это? — Элам насмешливо приподнял бровь, прекрасно зная, каким будет ее ответ. Хильда пробурчала нечто невразумительное и вернулась к седланию своего коня. Вскоре целитель и рыцарь покинули конюшни уже верхом — их путь лежал через Крепость, но в этот раз не окружной дорогой. Острой необходимости скрываться больше не было, так что Хильда решила поехать напрямую, через плато — это должно было сэкономить им пару часов пути и позволить прибыть в Энсис еще до рассвета. — Я подожду тебя в замке, — объясняла ему Хильда, пока они подъезжали к главным воротам, выходившим на Теневой Альтус. — Сто лет не видела леди Реллану и Мунритиль, нам будет, о чем поговорить. Ты ведь успеешь вернуться до вечера? — Вряд ли, — роговест задумчиво покачал головой. — Просто добраться до города и обратно так быстро… возможно получится, но надо еще попасть внутрь, взять там все необходимое и выйти назад. И если я просто войду, как ни в чем не бывало, мое появление вызовет слишком много вопросов, и не на все из них я смогу ответить убедительно. Рассказывать правду о том, как прошли для него последние месяцы, было нельзя — в этом целитель не сомневался ни секунды. Он доверял слову Хильды, потому что успел ее узнать, но требовать того же от защитников Белурата — все равно, что расписаться в собственном безумии. Нет, если они узнают, что на самом деле произошло, то просто не выпустят Элама обратно. Это ощущалось неправильно и горько… но лучше бы ему вообще ни с кем не встречаться дома. — А, и еще, — голос Хильды, донесшийся сквозь пелену его мыслей, звучал виновато. — Печные големы все еще патрулируют. Чтобы их убрать, как оказалось, надо уговорить чуть ли не половину крестового похода, начиная сэром Гаем и заканчивая мастером арсенала. — Я как-нибудь переживу, — уверил ее целитель. Хотя бы теперь он знал, чего ожидать, так что сознание больше не потеряет… как он надеялся. В противном случае огненному рыцарю снова придется таскать его на руках, но думать о подобном унижении лишний раз не хотелось. Путь по плато вел по грязной прямой дороге, проходившей через лагерь небывалых размеров — вернее было бы сказать, что крестоносцы устроили у подножия своей главной крепости целый город из палаток и шатров. Голем шагал по главному тракту, чуть дальше выходившему в степь — роговест и рыцарь решили объехать его сквозь закоулки лагеря, но от его нависающей громады, запаха жженой плоти и гула громоподобных шагов было не скрыться так просто. Присутствие исполина вызывало удушье и почти животный ужас, колотивший лихорадочным ознобом; Элам стиснул зубы и уставился невидящим взглядом перед собой, куда-то в гриву коня. К счастью, умное животное и само знало свое дело, и уверенно следовало за вороным скакуном Хильды без какого-либо участия всадника. Лучше стало, когда они выехали в степь — скоро зарядил мелкий дождик, вокруг повеяло сыростью, а вонь гари истончилась, почти теряясь в запахе влажной земли. Плато лежало впереди, серо-желтое и пустое, за их спинами возвышались Теневая крепость и Древо Упадка, а на горизонте клубились тени, укрывавшие собою великий Энир-Илим. Сумерки сгущались над миром; там, за скалами, рекой и равнинами, в Белурате зажигали первые фонари и лампады, а крестоносцы в своих лагерях призывали алые огоньки, но двух одиноких всадников ждала лишь дорога через глубокую, мокрую ночь. Они добились до Энсиса затемно — даже без непогоды и проклятых теней было еще слишком рано для того, чтобы небо на востоке начало светлеть. Расползшийся перед замком лагерь — тот самый, в котором некогда залечивал раны Брамт — был одновременно расцвечен красным и тонул в черных тенях; этот контраст, создаваемый пламенем Колосажателя, даже сейчас, спустя столько времени, казался Эламу зловещим. Глубокие синие тона крепости чародеев были куда приятнее глазу — хотя от ее темно-серых стен и тянуло неземным холодом, роговест предпочел бы лед огню в любой день своей жизни. — Я не еду дальше, — сказала ему Хильда, когда они оказались во внутреннем дворе Энсиса, под статуей Марики с отколотой головой. — Наших коней устроят на отдых — я договорилась с чародеями, для поездки в Белурат они дадут тебе одного из своих, так что постарайся о нем позаботиться. — Ты вот так берешь и бросаешь меня в этом колдовском логове, где меня могут превратить в кучку кристаллов, стоит лишь зазеваться…? — Если тебе очень нужен могучий воитель для защиты от ведьмовских происков, то я провожу тебя до нижних ворот, так уж и быть, — ответила в тон огненный рыцарь. Там они и попрощались. — Когда вернешься, просто скажи солдатам в лагере, что ты — мой роговест, они тебя уже знают и должны пропустить, — инструктировала напоследок Хильда. — Мне сообщат, так что в замке встречу уже лично. — Я запомню, — кивнул ей Элам уже из седла. Нарочно или нет, но колдуны Энсиса подобрали для него вороного коня — он не только походил на принадлежавшего Хильде внешне, но и презирал роговеста в сопоставимой степени. Оставалось только надеяться, что вздорная животина не выбросит целителя из седла где-нибудь посреди равнин — и что она дождется его возвращения из Белурата. Элам уже успел прикинуть, где мог бы остановиться рядом с городом, но до укромного места нужно было сначала добраться. Предыдущее путешествие по плато не было самым приятным в его жизни — слякоть и темень уж точно не скрашивали дорогу, — и путь по равнинам обещал быть не лучше. Ночь постепенно переходила в темное утро, а затем — в серый и сумрачный день. Дождь не прекращался — немного повозившись, целитель натянул на голову капюшон красного плаща, любезно перешитого после его жалоб так, чтобы не мешать рогам. Одежда была еще одной проблемой — за время пребывания в Теневой крепости он существенно расширил свой гардероб, но его изначальный наряд сгинул давным-давно, а все новое было пошито по моде людей Древа Эрд и выдержано к тому же в черно-красной цветовой гамме. Портным крестового похода даже смутно не пришла в голову мысль о том, чтобы одеть роговеста по-роговестски, равно как и спросить мнение самого Элама о выбранной эстетике; раньше это не доставляло ему достаточно проблем, чтобы задумываться о насколько глупом вопросе отдельно, но сейчас стоило быть осторожнее. Возможно, если целитель все же доберется до Белурата до ночи, ему стоит специально подождать темноты — на свету в таком виде он слишком уж бросался в глаза. К тому моменту, как он наконец добрался до небольшой пещерки в скалах вблизи ведущих к городу врат, вокруг снова начало темнеть. Пещерка не была полностью каменной: ее земляной пол порос густой травой, не такой жухлой и выгоревшей, как на равнинах; где-то вблизи журчала вода, а некоторые выступы на стенах казались вполне удобными для того, чтобы привязать к ним коня. Сам Элам некогда узнал об этом месте от сестры — когда-то его использовали для своих нужд патрулировавшие окрестности воины Белурата, но со временем крестоносцев вокруг стало слишком много, а роговестов — слишком мало, регулярные дозоры перестали показываться за пределами врат, и пещерка оказалась заброшена. От этого места целителю предстояло идти пешком — и уповать, что за время его отсутствия маршруты патрулей не поменялись слишком сильно. Красться в ночи в собственный дом, словно какой-то вор, было почти оскорбительно — но ради благой цели Элам уже вытерпел достаточно оскорблений в свой адрес и вполне мог пережить еще одно. К тому же… дом все еще оставался домом — роговест понял это, едва завидев в сумерках силуэты спиральных колонн и ощутив, как его сердце щемит от теплой и сладкой боли. То ли он так хорошо подгадал, то ли судьба в кой-то веки решила побыть милосердной, но путь от врат до городских стен удалось проделать без происшествий. Дальше были вторые врата, главный въезд в город — и Эламу они совершенно точно не были нужны. Все более-менее заметные проходы внутрь Белурата охранялись, но оставалось еще множество мелких, мало кому известных лазеек: старые катакомбы или канализационные стоки, потолок которых обвалился от времени и пренебрежения, делая их доступными с поверхности, или так и не заделанные проломы в стенах, оставшиеся после осады… один такой был в нижнем городе — его целитель приметил некогда, работая поблизости в лечебнице для мухолюдов. Лечебница и была первым пунктом его назначения — Элам не верил, что она до сих пор продолжала работать, но именно там он оставил свои записи… и, вопреки всему, ему все же нужно было увидеть своими глазами, пошли ли прахом его прежние усилия — даже если разумом он уже осознавал правду. Нижний город встретил его тишиной — во время войны эти районы пострадали сильнее всего и сейчас здесь никто не жил, бросив невосстановленные руины и оставив немногое уцелевшее на откуп образовавшемуся из-за разрушенной системы водных каналов болоту. Элам пробирался между обломками по чему-то, в чем лишь смутно угадывалась улица, полагаясь больше на память, чем на зрение — ночь уже опустилась на Белурат, принеся с собой кромешную темень, а об искусственном освещении в подобном месте не могло идти и речи. Здание лечебницы, до которого он с горем пополам все же добрался, предстало перед ним темной и тихой громадой — не было слышно ни стонов, ни низкого жужжащего гула. Целитель еле слышно вздохнул — не могло быть сомнений в том, что это означало. С тяжелым сердцем он шагнул к дверному проему — самой двери тоже больше не было — и скользнул внутрь. Его встретила все та же тьма, а еще пыль, разруха и запустение. В лечебнице еще осталась мебель, но пока целитель шел мимо, он видел только пустые полки шкафов да голые остовы кроватей без одеял и матрасов. Старые медные курильницы были потушены, а глиняные подсвечники — пусты. Часть предметов просто пропала — видимо, оставшиеся горожане растащили ставшее бесхозным убранство для своих нужд, оставив только совсем уж поломанное или слишком неудобное в транспортировке. Пациентов, само собой, не было — даже если их и не вышвырнули на улицу сразу после пропажи их попечителя, прошло уже достаточно времени для того, чтобы даже самых стойких из них сожрала болезнь. Не видя смысла — и не желая — лично осматривать каждое из ныне заброшенных помещений, Элам поднялся на второй этаж по узкой каменной лесенке — для кого-то, хуже знавшего местную обстановку, в почти полной темноте это могло бы оказаться опасной задачей, но целитель едва ли обратил на подточенные временем ступеньки внимание. Здесь, наверху, раньше располагалась его лаборатория — хотя называть ее так после оставшейся в Теневой крепости было неловко даже в мыслях, — совмещенная с кабинетом, архивом…и, пожалуй, даже спальней, если прежде лежавший на грязном полу матрас можно было зачесть за таковую. Сейчас, однако, вернувшегося хозяина встретила лишь пустота — если внизу оставалось хотя бы негодное барахло, то отсюда вынесли вообще все, от драного полотна, изображавшего шторы на окнах, до самого завалящего осколка глиняной таблички. И это, как был уверен Элам, сделали не случайные прохожие — для рядового белуратца в его обители даже по меркам нынешних времен не было почти ничего ценного. Оставался только один вариант — и он радовал и ужасал целителя одновременно. Покинув то, что больше не было и никогда уже не будет лечебницей, Элам отправился домой — в свой настоящий, взаправдашний дом, где он родился и вырос, который худо-бедно отстроил из руин после осады и где прожил вместе с сестрой много лет. Идти надо было до обжитого ремесленного квартала — довольно далеко, и места то были уже не настолько безлюдные. Несколько раз по дороге целителю попадались дома с горящими в окнах светильниками — признаками жизни, что все еще упорно теплилась в их стенах. Еще один раз, почти у цели, он чуть не нарвался на патруль — но чуткий слух в очередной раз спас его, позволив заранее уловить гулкие шаги рогатых воинов и вовремя нырнуть во тьму меж ближайших руин. Дозорные спокойно прошли мимо и Элам облегченно вздохнул, а потом задумался против воли — не его ли это Этна сейчас ходит по городу, охраняя сон его немногочисленных обитателей…? Лучше бы это действительно было так — если сестра увидит его и настойчиво потребует объяснений, он просто не сможет ей не рассказать… Их дом имел маленький дворик, отделенный от улицы каменным забором — и для Элама, потерявшего ключи от дверей еще где-то в мушиной лечебнице, задолго до плена, это был единственный способ попасть внутрь тихо. Или относительно тихо — забор он, на свою же беду, когда-то отстроил высоким, и перелезть через него с увечной рукой и в заморской длиннополой одежде оказалось весьма затруднительно. Приглушенно ругаясь и надеясь, что если Этна и дома, то хотя бы крепко спит, целитель все же кое-как забрался во двор — дальше должно было быть проще, потому что отсюда во внутренние помещения вели всего лишь занавешенные тканью арки. Было не совсем понятно, где именно в доме Этна могла сложить его вещи из лечебницы — самым очевидным вариантом была его комната, но, зная сентиментальность сестры, она могла и отказаться от мысли изменить в тамошней обстановке хоть что-то. В любом случае, если он хочет найти свои записи и определить, что именно стоит забрать, ему нужен свет — Элам не мог видеть в темноте достаточно хорошо, чтобы прочитать собственный почерк, а тащить с собой даже весь бумажный архив, не говоря уже о глиняных табличках, было решительно невозможно. Светильники должны были быть в кладовке у кухни — оттуда и стоило начать. К сожалению, целитель не был единственным роговестом с обостренными чувствами — это он понял, когда, открыв дверь на кухню, был встречен бьющим в лицо светом, на самом деле довольно тусклым, но казавшимся на контрасте с недавней теменью ослепительным. А затем раздался голос — растерянный, словно неверящий, и самый прекрасный на свете: —…Элам? Значит, сестра все же услышала его возню во дворе. Немного привыкнув к свету, целитель смог наконец-то увидеть ее: Этна стояла почти в середине комнаты, одетая в грубую ночную тунику, в одной руке у нее был светильник, а в другой — массивный изогнутый меч, теперь уже бессильно опущенный. На ее смуглом лице застыло выражение… даже не радости или гнева, а чистого, незамутненного шока, словно бы она снова увидела своих родителей или Энир-Илим, не сокрытый тенями. — Я, — целитель, не выдержав, улыбнулся. Сейчас, глядя на нее, он испытывал чувство, позабытое, как казалось, все эпохи мира назад — чистое, безграничное счастье. — Я… так скучал по тебе, сестренка. За звуком его голоса последовал громкий звон — это меч Этны, окончательно выпавший из ее пальцев, ударился о плитку пола. А в следующую секунду она уже сгребла своего брата в объятиях, от которых у того совсем не метафорично затрещали ребра и перехватило дыхание. — Ты меня сейчас задушишь, — сдавленно просипел Элам, но никакого эффекта его слова не возымели. — Ты живой, живой! О Великое Горнило, о спираль, о милосердные боги… Живой. Ты живой…! — Этна громко всхлипнула, утыкаясь ему в плечо; ее объятия немного ослабли, так что Элам смог наконец высвободить руку, чтобы погладить ее по взлохмаченным светлым волосам. — Ну, ну. Я живой, я в порядке, видишь, моя хорошая, я же говорил тебе, что все будет нормально… — тихо приговаривал он, ероша прическу сестры еще больше, пока она не закончила рыдать. — Я думала… что ты умер. Что демоны убили тебя там. Мы все думали… — она не сопротивлялась, пока Элам вытирал с ее лица слезы багровым рукавом своего иноземного облачения. — Я не умер, ты же сама это видишь. Шшш, не плачь больше. Со мной не случилось ничего, из-за чего стоило бы плакать. — А что случилось? — спросила Этна, и это был страшный вопрос, тут же вернувший ее брата с небес на землю. Потому что он не мог рассказать ей всю правду. Не здесь и не сейчас, не когда она смотрела на него так, так радовалась ему… она, не знавшая Хильду и Брамта, не видевшая Раух и его алую богиню, не читавшая тексты Башни и не смотревшая в золотой глаз Колосажателя, не поймет его историю целиком. Она не поймет, каким путем он хочет спасти их народ, и почему лишь это — верный путь. С горечью, и горем, и треском собственного разбитого сердца Элам принял единственное возможное решение. Когда-нибудь он объяснит все сестре, он все расскажет и добьется понимания… но не сегодня. — Я нашел способ исцелить мушиную хворь. Еще не до конца, но почти. Я вернулся за этим — мне нужны мои старые записи… — Записи?! — Этна выглядела не разъяренной, но потрясенной. — Ты… вернулся из мертвых… чтобы взять бумажки… и уйти?! — Послушай меня, пожалуйста! — теперь уже Элам крепко схватил ее за плечи. — Это очень, это безумно важно! Если я не справлюсь, мы все умрем! Не будет ни нашего народа, ни Белурата, не будет никого! Мы все, все в этой земле, растворимся в тенях, канем в забвение! Мне надо закончить эту работу, и мне надо, чтобы ты доверилась мне! — Я доверяю тебе больше, чем себе самой, — почти прошептала она. — Но я не могу понять… почему… — Я объясню тебе все, когда я закончу и вернусь, вернусь уже навсегда, и все будет хорошо, и можно будет не бояться чумы, или огня, или демонов… — Но так не бывает. Не бывает так хорошо, — несколько секунд она молчала, а потом спросила тихо. — Там, где ты был… ты сошел с ума? Из чьих-то иных уст такой вопрос мог бы быть только оскорблением или насмешкой, но Этна спрашивала серьезно. И непреклонно верила в искренность его ответа, каким бы он ни был. — Нет, — сказал Элам. — Я знаю, что я делаю, и я верю в то, что говорю. И я вернусь, и мы будем жить. Я обещаю. Сестра глубоко вздохнула и обняла его снова — на этот раз объятия не давили, а словно укутывали, укрывали от мира, как теплое покрывало в детстве… Элам отдал бы все, все, что еще у него осталось в этом мире, чтобы навечно остаться стоять вот так, чтобы никогда и никуда не уходить из своего дома, никогда больше не разлучаться с Этной… но он сказал правду, пусть и не всю. Он видел, пока еще смутно, возможность исцеления от болезней, но что еще важнее — он видел трещины в золоте. Он знал, что мог бы что-то сделать с этим. Он должен был. Неважно какой ценой, он должен был хотя бы попытаться спасти свой народ. Потом они поймут его. Все они обязательно поймут. Элам подался назад, разрывая объятия. — Так ты скажешь мне, куда переложила мой архив? — спросил он, и ему не понравилось, как надломлено прозвучал его голос. Словно он и сам вот-вот собирается разрыдаться. — В комнату, где я раньше тренировалась с мечом, — лицо Этны снова блестело от влаги, но на этот раз она вытерла слезы сама. — Пойдем… я помогу собрать, что тебе надо.