Часть 3. Я болен тобой. Самоуничижение и принятие

      Дома всё идёт ещё хуже, чем я представлял. Успеваю принять душ за рекордные три минуты, но облегчения нет — ни физического, ни морального. Стою под больно бьющими струями, упираясь лбом в кафель, и дышу через раз. Голова раскалывается от потока мыслей. Запрокидываю вверх, позволяя каплям стекать по лицу. Отстраняюсь, дышу глубже, отгоняя образы, которые не должны были застревать в сознании.       Рисса. На скамейке. Влажные губы и розовый язык, скользящий по тающему шоколаду.       Пальцы сжимаются в кулаки.       Рисса. Голос рядом, тёплый, заботливый.       Приглушённо рычу и упираюсь лбом в прохладную плитку.       Расслабиться. Успокоиться. Переключиться.       Но стоит снова закрыть глаза, и картинка услужливо всплывает в памяти: её язык движется по мороженому, капля на губах, и… моя постыдная реакция. Самое противное, что даже сейчас, когда зубы щёлкают от холода, член пылает огнем, даже и не думая съежится. Порочный орган отказывается подчиняться закону о ледяной воде.       Выключаю душ. Чище я не стану, сколько ни стой под ним. Тут экзорцист нужен, чтобы изгнать дьявола похоти, подчинившего мой разум несколько лет назад.       Еле успеваю натянуть домашние шорты и футболку, как в дверь ванной уже стучат.       — Калеб? Ты в порядке? Я принесла градусник.       Голос звучит приглушённо из-за двери, но достаточно отчётливо, чтобы я вздрогнул. Руки дрожат, пока вытираю волосы полотенцем. Тихо радуюсь широкой футболке, скрывающей вероломную эрекцию.       — Мне не нужен градусник, — ворчу, надеясь, что она уйдёт. — Я не болен, мелкая.       Вернее болен, но не тем, чем ты думаешь. Тайленол и сироп от кашля с корнем алтея тут бессильны. Зато вон тот клочок ткани, выглядывающий из бельевой корзины, мог бы сотворить чудо. Он — верное средство при болезненной эрекции, возникающей время от времени, когда ты рядом. Ты знать не знаешь об исчезновениях нижнего белья перед стиркой. Зато моя бессонная ночь происходит ярко, наполненная вспышками оргазмов. Я, как последний извращенец, сжимаю его в руке, вдыхаю твой запах, касаюсь языком, обматываю вокруг члена, оставляя свои следы… «Чтоб тебя трижды в девяти кругах ада прокляли и в каждом отдельно. Нельзя сейчас о таком думать, дубина», мысленно ругаю сам себя. «Мало было парка? Хочешь повтора?»       — Да-да, конечно, — парирует Рисса, продолжая стоять по ту сторону. — Ты бы видел себя в парке. Красный, язык заплетается, ноги еле переставляешь.       Хотел бы я на тебя посмотреть, будь ты на моем месте, вертятся на языке слова. Вздыхаю. Прости, мышка, не надо тебе быть на моем месте. Мучаться от желания, сгорать в пламени похоти, зная, что девяносто девять процентов фантазий никогда не исполнятся. Максимум — целомудренные объятия при встрече да понести тебя, когда устанешь на тренировке.       Открываю дверь и натыкаюсь на обеспокоенный взгляд. Волосы собраны в высокий хвост, футболка сменила летнюю блузку, но даже в домашней одежде она выглядит… Нет. Не смей. Не думай об этом. Погоди, а она что без лифчика сейчас? Или это сквозь топик видны вершины сосков? Почему они затвердевшие, в доме же не холодно? Чем она занималась, пока я был в душе?       «Калеб Норт, ты — моральный урод», кричу безмолвно, прерывая поток дурацких вопросов. Боком, пытаясь проскользнуть мимо мелкой, бросаю резко, почти грубо:       — Я нормально себя чувствую.       Рука молниеносно взлетает к моему лбу. Прикосновение обжигает, хотя её пальцы прохладные.       — Горячий, — заключает она, нахмурившись. Конечно, горячий. Я буквально варюсь в собственном аду с того момента, как увидел, как ты ешь это проклятое мороженое.       — Иди в постель, — приказывает Рисса тоном, не терпящим возражений. Видно невооружённым взглядом, как она усердно копирует бабушку. — Я принесу чай с лимоном. И холодное полотенце на лоб.       И верёвку на шею, и мылом намылить. Нет, без мыла — я заслужил понести страдания.       — Рисса… — стараюсь вложить в голос раздражение.       — Шагом марш, — перебивает мелкая, подталкивая меня в сторону комнаты. — Вот бабушка вернётся ей и рассказывай.       Что я должен рассказать? Что кончил в парке, глядя, как ты облизывала эскимо? Или что воровал твоё белье и, мягко выражаясь, грешил на него? Что хочу тебя во всех немыслимых позах, видеть как ты стонешь подо мной, как кричишь моё имя? Я обещал заботиться о тебе, как о младшей сестрёнке, а в итоге…       Сдаюсь под натиском вредной девчонки и плетусь в спальню. Только этого не хватало — оказаться прикованным к постели с ней в роли медсестры. Убийственный сценарий. И… Возбуждающий. Не-ет, зря я решил придерживаться воздержания, зря не позволял творить темные дела ночью в постели. Теперь влечение сносит крышу.       Ложусь поверх покрывала, набрасываю плед и закидываю руку на глаза. Может, если притворюсь спящим, она оставит меня в покое? Надежда умирает последней.       Через несколько минут Рисса возвращается с подносом. Запах мяты и лимона наполняет комнату. Она ставит чашку на прикроватный столик, сама садится рядом, прогибая матрас. Мышцы напрягаются рефлекторно.       — Держи, — протягивает мне градусник. — Поставь под мышку. И не притворяйся, что спишь, все равно не поверю.       — Это лишнее, — вздыхаю, но берусь за приборчик.       — Я настаиваю. И вообще, что ты за брат за такой? Расслабься и наслаждайся, что о тебе заботятся.       Конченный я брат, Пипсквик. И в прямом, и в переносном смысле. Расслабься… Ага, как же. Особенно ниже пояса. Там, чтобы расслабиться не чай нужен, а рука. Желательно твоя.       Пока я неохотно измеряю температуру, Рисса придвигается ближе, заглядывая мне в лицо. Слишком близко. В поле зрения попадает тонкая ключица, виднеющаяся в вырезе топа. Моментально отвожу взгляд, фокусируясь на потолке.       — Дело ведь не в жаре, да? Что-то случилось сегодня? — спрашивает мелкая, подсовывая ещё одну подушку мне под шею. — Ты какой-то… странный.       — Ничего не случилось, — отвечаю слишком быстро, слишком напряжённо.       — Врёшь, — она качает головой, прикусывая нижнюю губу. — Я же вижу. Мы с самого детства вместе, думаешь, я не замечу, когда с тобой что-то не так? Волнуешься из-за предстоящего полёта?       Её рука ложится на моё плечо. Прикосновение невинное, сестринское, заботливое — но по телу проходит электрический разряд, и я отстраняюсь сильнее, чем следовало бы.       Рисса хмурится, явно задетая моей реакцией.       — Ладно, если не хочешь говорить…       — Просто устал, — перебиваю, пытаясь загладить вину. — Жара, душно было. И экзамен этот у Фрилланда. Он будет принимать наш полёт, таракан усатый.       Она кивает, не особо веря, но решает не давить.       — Я посмотрю, горячий ли чай. Тонкие пальцы сжимаются на ручке, подносят чашку ко рту. Губы дуют на поверхность жидкости, касаются края, и у меня темнеет в глазах. Треклятое эскимо… Что ж оно так запечатлелось в памяти.       Впиваюсь пальцами в бедро, пытаясь держать дыхание ровным. Но жар внизу живота разгорается сильнее, и я понимаю, что всё бессмысленно.       Ткань шортов натягивается до предела. Святое небо, надеюсь через плед этого не видно. Хорошо, хоть он толстый и плотный.       — Ещё горячий, подожди немного, — звучит голос, как сквозь толщу воды.       Рисса отвлекается на телефон, а я поворачиваюсь на бок, опускаю ладонь ниже, сжимая себя. Не для удовольствия — для контроля.       Член обрадовано дергается к пальцам, и я на грани.       Она рядом. Рисса рядом.       Рука сжимается сильнее.       Проклятье… Убейте меня, а…       — Калеб?       — Да, Пипсквик?       Тепло от пальцев всё ещё пульсирует внизу живота.       — Выпей чай, — говорит тихо, поднимаясь. — И отдыхай. Если что-то понадобится, я буду в гостиной, зови.       Ты мне нужна, ты… Сейчас, немедленно. Ложись рядом, да… На бок, поближе.       Дверь закрывается за ней, судорожно выдыхаю, комкая края пледа в кулаках. Ненавижу себя за это. Ненавижу своё воображение, рисующее непрошеные картины. Ненавижу то, как близко она сидела, и как я хотел, чтобы…       Нет. Остановись. Прекрати.       Откидываю градусник, даже не глянув на результат, прячу лицо в ладонях. Что со мной не так? Почему я не могу просто выбросить это из головы? Почему вместо того, чтобы думать о любой другой девушке, я представляю её?       Минуты тянутся бесконечно. Чай давно уже остыл, абсолютно не тронутый. Точно! Она ж касалась губами чашки. Подрываюсь на кровати, хватаю за ушко и дрожащими губами ищу наугад то место, где были ее губы. Рука сама соскальзывает ниже, под резинку шортов. Лёгкое касание сквозь ткань боксеров заставляет меня застонать. Язык облизывает край чашки. Здесь… Ее губы были здесь. Готов поклясться, чувствую ее запах, будто она только-только его оставила.       Пальцы смыкаются вокруг возбуждённой плоти, и я начинаю движение, медленно, мучительно, полный отвращения к себе. Думай о ком угодно, только не о ней. Думай о любой другой. О той девчонке со школы, с её декольте и короткими юбками. О той блондинке из библиотеки в Скайхевенской академии. О ком угодно.       Но перед глазами всё равно она.       В дверь снова стучат, и я замираю, прошитый паникой насквозь.       — Калеб? Ты не спишь? Я нашла валерьянку в аптечке, она поможет тебе меньше переживать.       Голос звучит буквально в нескольких шагах. Секунды до того, как дверь откроется, а я… в таком состоянии… Она ж всё поймёт. Мне хвостец.       — Я… — голос срывается, и я прочищаю горло. — Я засыпаю. — Выдавливаю жалкое подобие зевка. — Проснусь и выпью.       Пауза. Я не дышу, закрыв глаза, молясь всем звёздам вселенной, чтобы она ушла.       — Хорошо, — наконец слышу приглушенный ответ. — Оставлю на столе в кухне.       Шаги удаляются. Равно выдыхаю, сердце колотится как сумасшедшее.       Чем я занимаюсь? Что со мной происходит?       Убираю руку, скручиваясь в позу эмбриона поверх покрывала. Жар и стыд жгут изнутри. Я монстр. Я грёбаный монстр, и мне нет прощения.       Так и лежу, не двигаясь, пока самоуничижение не поглощает полностью. И только тогда позволяю себе беззвучно расплакаться от ненависти, от невозможности контролировать собственные мысли и желания, и от горького осознания того, что всё это неправильно. Что я сломлен, испорчен изнутри. И что это никогда не пройдёт.       Никогда. С этим надо смириться. Надо научиться жить. Прятаться, притворяться, стать двуличным Калебом. Нежным и заботливым братом при свете дня, а ночью — монстром, усмиряющим свою плоть с фотографией Риссы в руке.