Часть 5. Тьма в лифте и моей душе

      Спустя N-е количество дней после разговора, я приехал на выходные домой..      

***

      Пластиковый стаканчик с остатками шампанского летит в урну. Полет идеально выверенный — попадание. У Риссы восторженный вздох.       — Ты как Стефан Карри в баскетболе, — смеётся мелкая, поднимая оба больших пальца вверх. — Полтора года без тренировок, а до сих пор так метко бросаешь.       — Мы в академии иногда играем, Пипсквик. Надо ж поддерживать форму.       — Но в школе это было чаще, — упирается мелкая. — А в последнем классе тебя дома практически не было — то дружеские матчи, то соревнования, то торчал в спортзале до самой ночи.       Я пожимаю плечами, пряча улыбку. Её восхищение — награда похлеще всех золотых кубков на полке. Да и вообще, если на то пошло — сама она сейчас как приз, который невозможно получить. Только смотреть можно, не трогать. Не такой уж пьяный, чтобы не понимать это.       Изящное черное платье, туфли на каблуках, завитые локоны — всё это выглядит чужеродно. Я привык видеть её в растянутой домашней одежде, с распущенными волосами и без косметики. А сегодня она — девушка с обложки, и от этого внутри тянет еще сильнее.       — Лифт вызвала? — спрашиваю, стараясь отвлечься.       — Да, — кивает она. — День рождения Тары удался, правда?       Распахивается железная пасть механического зверя. Рисса входит первая, я — за ней, придерживая двери больше для вида, чем из необходимости. Створки не закроются, пока не пройдет определенное время.       Новые духи мелкой — смесь чего-то цитрусового и пряного — окутывают нас в тесном пространстве кабины. Она жмёт на потертую кнопку первого этажа — чаще всего используемую жильцами многоэтажки. Между нами — полметра свободного пространства, но присутствие личного триггера, вызывающего бурление в крови, чувствую каждой клеткой тела, каждым нервным окончанием.       Лифт трогается, мы стоим у противоположных стенок. Рисса пытается включить разряженный телефон, дабы сообщить бабушке, что мы возвращаемся. Я делаю вид, что рассматриваю объявление о плановой проверке. Только украдкой скольжу взглядом по изгибу шеи, по линии плеч, по тонкой талии, которую так легко можно обхватить ладонями.       Черт. Не думай об этом. Не сейчас.       Свет дёргается, и лифт резко останавливается, будто натолкнувшись на невидимое препятствие. Рисса вскрикивает, хватаясь за поручень. Секунда — и всё погружается в кромешную темноту.       — Что происходит?! — в голосе отчётливо слышен испуг.       — Спокойно, — отзываюсь. — Просто отключили электричество. Сейчас должно подадут аварийное питание и освещение.       Как бы не так. Проходит пару минут, а лампочка даже не пытается мигнуть, не говоря уже о застывшем лифте. Тишина сгущается вместе с темнотой. Прерывистое дыхание становится громче.       — Калеб? — зовёт мелкая. Первые нотки паники проскальзывают в слове.       — Я здесь, — отвечаю, шагая на голос. — Куда мне деться из подводной лодки. Сквозь стенки ходить не умею, не научился.       Лучше бы научился. Потому что вскоре тесная комнатка лифта станет пыточной, а Пипсквик, сама того не зная, выступит в роли инквизитора.       Наши руки встречаются. Её пальцы дрожат. Теплые, нежные… Такие хрупкие. Она цепляется за мою ладонь, будто утопающий за спасательный круг.       — Нужно вызвать диспетчера, — говорю, свободной рукой нащупывая телефон в кармане.       Экран не загорается. Батарея села еще на середине праздника, не успел зарядить с утра. Чувствую, как сердце начинает биться чаще — от осознания, что мы заперты. Заперты в абсолютной темноте.       — У меня телефон разрядился, — с отчаянием в голосе произносит Рисса, прижимаясь ближе. — Когда нас найдут?       — Скоро заметят, что лифт застрял, — успокаиваю её, хотя сам в этом сомневаюсь. Дом на окраине Линкона, где живут в основном старики, что по ночам никуда не ходят. Диспетчер давно ушел домой. Да и вокруг, кажется, пусто — день рождения Тары затянулся, мы уходили последними. Получается, нас обнаружат только утром. Если мое предположение верно, то подожду полчаса и открою аварийный люк на потолке — для поступления воздуха из шахты.       Рисса крепче цепляется за мою руку, и я притягиваю её к себе. Успокоить, снизить тревогу, предотвратить панику.       — Давай сядем, — предлагаю, направляя нас обоих к стенке лифта. — Может, придётся немножко подождать.       Первым усаживаюсь на пол, увлекаю её за собой. Рисса мягко опускается рядом. Слишком близко. Настолько, что я чувствую тепло бедра сквозь ткань брюк. Обнимаю левой рукой за плечи, мелкая благодарно прижимается.       — Не замерзла? — спрашиваю, чтобы отвлечься от мыслей, неуместных в этой ситуации.       — Совсем чуть-чуть, — признается.       Развязываю рукава свитера, обвивающие шею на манер галстука вожатого. Рисса не сопротивляется, покорно одевает предложенную вещь, после чего вновь прижимается к моему боку, склонив голову на плечо. Пушистые волосы щекочут подбородок, щеку. Запах цитрусовых становится сильнее, проникает глубже, отключая разум. В темноте обостряются все чувства. Особенно те, от которых я так старательно убегаю.       — Как думаешь, долго нам тут сидеть? — её рука неосознанно скользит по моему предплечью.       В горле растет ком.       — Не знаю, — честно отвечаю и тут же стараюсь успокоить. — Но всё будет хорошо, обещаю.       В непроглядной темноте возникает странное чувство безнаказанности. Будто то, что не видят глаза, не существует на самом деле. Будто в этой черноте можно позволить себе любые мысли.       Дыхание мелкой теплом касается моей шеи, и внизу живота разливается тягучая, жаркая волна. Крепко, до боли в веках, закрываю глаза, в тщетных чаяниях вернуться к реальности. Бесполезно. Я сосредоточен, запрограммирован только на ощущении её тела рядом.       — Расскажи что-нибудь, — тихо просит, — чтобы не было так страшно. Молча сидеть — невыносимо.       — Что рассказать? — голос звучит хрипло, приходится прокашляться.       — Всё равно, — пальцы перешли на мое запястье, невольно поглаживают. — Просто говори.       Я начинаю рассказывать какую-то ерунду про созвездия, которые сейчас видны в ночном небе. О планетах и спутниках, их именах и прообразах в мифологии. Про то, как древние ориентировались по звёздам. По замыслу, лекция должна отвлечь нас обоих, но отвлекает только её.       Потому что моя свободная рука, та, что не обнимает её за плечи, украдкой опускается на собственное бедро. Непроизвольно. Сама. Будто живет отдельной жизнью.       Возбуждение нарастает, превращаясь в тупую, боль. Напряжение. Желание. Ещё со времен той истории с мороженым я научился справляться с этим. Научился прятать и подавлять. Но сейчас… Сейчас она так близко, её кожа так восхитительно пахнет, а в кромешной темноте никто не увидит, как моя ладонь змеёй вьется по внутренней стороне бедра.       — …и если провести линию от двух крайних звезд ковша, то можно найти Полярную звезду, — мой голос звучит всё так же ровно, пока внутри разгорается пожар.       Рисса слушает, изредка кивая, задаёт вопросы, на которые мне все сложнее отвечать. Ведь мои пальцы уже у самой промежности, осторожно поглаживают через ткань брюк. Прикосновение отдаётся электрическим разрядом по всему телу.       Вина смешивается с острым, запретным удовольствием, создавая взрывоопасную смесь. Каждый вдох Риссы, каждое движение только усиливает возбуждение.       — А какое твоё любимое созвездие? — спрашивает она, и я едва не давлюсь воздухом, потому что в этот момент мои пальцы сжимаются сильнее, посылая волны удовольствия по всему телу.       — Орион, — выдыхаю я наугад, стараясь говорить нормально. — Его легко найти на небе.       «Моё любимое созвездие — ты и только ты.»       Мелкая что-то отвечает, однако слова уже не достигают ушей. Кровь стучит в висках, заглушая. Моя рука уже не просто поглаживает — она ритмично двигается вверх-вниз по затвердевшей плоти. Ткань брюк натирает, создавая слишком много трения, но это только усиливает ощущения. На всякий случай постукиваю подошвой кроссовка по полу — дабы заглушить шорох, который может возникнуть.       В какой-то момент я осознаю, что взял её руку в свою, гладя кончиками пальцев ладонь, представляя, как эти же пальцы скользят по мне. Невинное прикосновение становится в моем воображении чем-то гораздо более интимным.       — Отдал мне свитер, а сам дрожишь, — подмечает обеспокоенно. — Замёрз, да?       — Не-а, — выдавливаю, поднося руку к своей щеке в жесте, который, казалось бы, должен выглядеть утешающим. — Всё в порядке, Пипсквик.       Прозвище соскальзывает с губ прежде, чем успеваю остановиться. В воображении тем временем разворачивается совсем другая сцена. Та, где я не сдерживаюсь, где прижимаю её к себе по-настоящему, где мои губы находят её губы даже в непроглядной темноте.       Мои пальцы тихо расстегивают пуговицу на брюках, по миллиметру двигают «собачку» молнии. Потягиваюсь, отвлекая внимание мелкой. Прикосновение к горячему члену через тонкую ткань белья отзывается покалыванием во всём теле.       — Расскажи еще что-нибудь, — просит снова она, не подозревая, что творится в паре сантиметров возле неё.       Судорожно соображаю, что сказать.       — Знаешь, почему небо голубое? — хрипло спрашиваю, отмечая, как ткань белья становится влажной от смазки.       Рисса отрицательно качает головой, и я начинаю рассказывать о преломлении света в атмосфере, о длине волн и физических законах. Слова сливаются в нечто невнятное, рука смело проникает под резинку трусов, обхватывая возбуждённый орган, натягивая кожу.       Первое прикосновение к обнаженной головке выбивает из груди тихий вздох, который я маскирую под кашель. Большой палец кружит по влажной поверхности, размазывая выступившую смазку. Ощущения настолько острые, что приходится сжать зубы, чтобы не застонать.       — … именно поэтому мы видим небо голубым, — заканчиваю практически беззвучно. — Знаешь, я читала раздел посвященный небу в твоей книге по астрономии, но так и не поняла. А ты так хорошо объяснил.       Я? Хорошо? По моему, большей нудятины никогда ещё не рассказывал. Уверен, полковник Фрилланд сбрил бы от злости усы, слыша, как студент Норт переплюнул его в занудной лекции.       — Куда бы ты полетел, если бы мог отправиться в свободное путешествие по космосу. «Куда бы я полетел? На необитаемую планету, где влачил бы жалкое существование, вспоминая твой светлый образ, оскверняемый прямо сейчас.»

      Мычу что-то о других галактиках, поисках новой жизни и пришельцах. Нормальных, а не странниках, облюбовавших именно нашу Землю и наводящих ужас на все живое.       Сейчас всё моё существо сосредоточено на движении руки, на нарастающем напряжении внизу живота. Пальцы скользят по стволу, сжимают, ослабляют хватку, снова сжимают. Быстрее, сильнее. Приходится стопорить себя, напоминать, что мелкая может услышать.       Её рука до сих пор в моей, поглаживаю запястье большим пальцем, одновременно выписывая такие же круги на уздечке, подталкивая себя к грани. В затуманенном рассудке это её пальцы касаются меня там. Она сводит меня с ума, глядя на потерю контроля, наслаждаясь своей властью надо мной. Моя девочка. Моя Рисса.       Неожиданно мелкая вздрагивает, прижимаясь ко мне еще теснее. Рука застывает в трусах, холодный пот выступает на лбу. Она все поняла? Услышала мысли?       — Калеб, что это было? — губы шепчут прямо в ухо. — Ты слышал?       В реальность возвращаться тяжело, почти невозможно. Делаю огромное усердие, отвлекаясь от своих мыслей.       — Что именно?       — Какой-то скрип. Словно когтями кто-то корябает сверху. Надеюсь, лифт не сорвется… И странник сюда не залезет.       Какой к черту странник в шахте? Максимум — полоумный майский жук, забивший на поиск хорошего места для зимовки, проник сквозь многочисленные щели или отверстия. Но попробуй объясни это Риссе, перепуганной, что тот зайчишка со сказки.       — Не сорвется, — вкладываю в слова максимум уверенности. Правда сейчас меня больше беспокоит, что сам практически на грани срыва. — И где ты видела странников, катающихся на лифте? Думаешь, им острых ощущений захотелось? Так для этого охотники есть. Те добросовестно устраивают монстрам аттракционы. Смертельные правда, но такова плата за развлечение.       Смешок Риссы звенит колокольчиком, отражаясь от стен лифта. Мелкая успокаивается, снова положив голову на плечо. А я с нетерпением возвращаюсь к прерванному занятию, уже не в силах остановиться. Головка пульсирует под пальцами, хочет упереться в ладонь. Вытащить бы сейчас член полностью, ускорить на максимум движения, натянуть до предела кожу, замерев от предвестников оргазма. Нельзя, Калеб, нельзя. Ты и так нагрешил по всем статьям.       Закусываю губу, сдерживая рвущийся наружу стон. Дыхание становится рваным, прерывистым.       — Калеб? — её обеспокоенный голос доносится словно издалека. — У тебя задышка? Это из-за замкнутого пространства? — Да, — выдыхаю, едва узнавая собственный голос. — Ты же знаешь, как я не люблю закрытые комнаты.       Испорченное детство в том приюте оставило свой отпечаток. Тесные помещения действительно вызывают неприятные чувства. Но не сейчас…       Возбуждение нарастает слишком быстро, мышцы живота напрягаются до предела, пальцы ног поджимаются в кроссовках.       Сейчас… Ещё секунда… или две… только бы не застонать, не сжать её руку. Близко… ещё… немного… Хочу вдохнуть её запах, хочу уткнуться носом в волосы. Это же не будет подозрительно. Вопреки всему упираюсь затылком к стене лифта, закрываю глаза, хотя в темноте это бессмысленно.       Время останавливается, пульс отдает набатом в ушах, а потом всё взрывается фейерверком ощущений. Горячие струи выплескиваются на пальцы, на живот, пачкая рубашку. Судороги удовольствия пробегают по телу, заставляя вздрагивать. Боль от прикушенной губы переплетается с наслаждением оргазма.       Безусловно Рисса всё равно чувствует, как напряглось моё тело.       — Чертов лифт… — ругается она, решив, что мне плохо из-за приступа клаустрофобии. Ладонь ложится на мою щеку, тем самым продлевая агонию наслаждения ещё на несколько мучительных секунд.       — Всё в порядке, — так убеждают, когда ни хрена не в порядке. — Сейчас пройдет.       Лифт вздрагивает, и свет резко загорается, ослепляя нас обоих. Рисса жмурится, прикрывая глаза ладонью. Я замираю в ужасе, пытаясь одновременно застегнуть брюки и спрятать следы своего преступления. Резь в сетчатке от яркой лампочки беспокоит меньше всего. Благо, из-за гудения кабины, звук молнии совсем не слышен. Кое-как запихиваю под пояс брюк мокрые края рубашки. Неидеально, но пятна почти не видно.       Наша тюремная клетка наконец достигает первого этажа, створки раскрываются, выпуская своих узников в ярко освещенный коридор.       — Наконец-то! — радуется мелкая, первой выскакивая из кабины.       Иду следом. Сердце всё еще колотится, а в голове призрачная надежда, что она ни о чем не догадалась. Хотя сидела в паре сантиметров от меня, когда я…       Обещание себе держать эти мысли подальше от Риссы было самым подлым способом нарушено. Изначально собирался только ночами, в своей комнате, за запертой дверью позволять себе фантазии. Но сперва телефон, а теперь лифт… Я сорвался. Снова. И с каждым разом всё сложнее сдерживаться.       Она не должна узнать. Никогда. Потому что если узнает, то возненавидит меня. И будет права.