Часть 8. Забытый шарф

      «Кап… кап… кап… кап…» — звук капель ударяющихся о пустую мойку, напоминает секундную стрелку на бабушкином старом будильнике, что заводится маленьким ключом, изрядно потёртым от долгого использования.       Надо завтра сходить в магазин сантехники и купить новый кран, да поменять. Заодно и смеситель в ванной тоже — он пока что исправен, но кто его знает, когда я приеду домой в следующий раз.       Монотонное капание раздражает, но лучше так, чем оглушительное одиночество. Ба на работе, она ни в какую не собирается бросать должность лаборанта, говоря, мол, дома ей скучно.       Рисса ушла к Таре, отпросившись на всю ночь. Мне до поросячьего визга не хотелось её отпускать. Но… Это просто ночёвка у подруги. Не поход в клуб, не вечеринка, не поездка за город с кучей парней. Тупо будет, если я стану в позу, запрещая Риссе провести время с Тарой. Мелкая и без того грустит — приезжаю то редко в последнее время, зачастую не предупреждая. В этот раз тоже устроил сюрприз. Думал, обрадуется, а она в слёзы: почему не позвонил заранее, я бы не пообещала Таре прийти на девичьи посиделки. Я хотела с тобой провести время…       Знала бы ты, малыш, как бы я хотел… Каждую свободную секунду быть рядом, смотреть как ты читаешь, как слушаешь музыку, как танцуешь, надев наушники. Готовить любимые крылышки, болтать обо всем на свете, целовать, тихо млея от тепла, окутывающего сердце.       Может и ты мечтаешь об этом… Не знаю. А может я просто услышал твой сонный зов, интерпретировав его по своему. Мне все чаще кажется, что это была игра сознания, что протяжное «Ка-а-алеб» — звучало только в моем мозге.       Даже если это и так, даже если я тебе и приснился в эротическом сне, навряд ли ты когда нибудь об этом признаешься. А я не решусь спросить, нарушить нашу связь.       Выбираю из вазы большое, красное яблоко, лениво его грызу, глядя в окошко. Пространство без мелкой кажется пустым, хотя все её вещи на месте, никуда не исчезли. Они повсюду — мелкие детали, пропитанные присутствием Риссы. Тетрадь с конспектами забытая на подоконнике, заколки на микроволновке…       Пипсквик не умеет класть все на свое место, а в комнате постоянно творческий беспорядок. Полный антипод меня — я прячу всё сразу после использования. Раньше мог навести порядок и в обители Риссы — мне не было сложно. Но наткнувшись лет в шестнадцать на изящные вещицы в виде лифчиков, висящих на спинке стула, перестал туда заходить самовольно.       Криво усмехаюсь, жуя сочный фрукт. Почти перестал. Если в бельевой корзине не оказывалось нужных атрибутов для ночной разрядки, то приходилось воровать с ее комода чистые. А потом красться в ванную, отстирывать от результата своих действий и сушить утюгом, не включая свет. Бабушкина комната находилась на первом этаже, но мало ли — вдруг чего понадобится в библиотеке, что располагалась дальше наших спален, в самом конце коридора.       По-моему, я погорячился. Слушать капли ни фига не лучше. Они раздражают, будто не о мойку ударяются, а прицельно между глаз. Захватив ещё одно яблоко, выбрасываю огрызок в урну и шагаю в гостиную.       О, Рисёныш и тут наследил. Цветные носки валяются у ножки стула. «Вот же лентяйка», — мысленно ворчу, — «сложно в ванную отнести?» Взгляд невольно падает дальше.       Шарф. Небесно-голубой, лёгкий, небрежно оставленный на диване. Я не должен его тронуть. Мне надо просто пройти мимо, заняться своими делами, дождаться завтрашнего её возвращения и продолжить играть роль заботливого старшего брата. Максимум что можно — отнести носки в корзину для грязного белья.       Нельзя. Там может быть иное белье... С её запахом. Которое потом никак не постирать — разве что притвориться, что было скучно сидеть без дела. Приготовить ужин, заняться стиркой, пятничной уборкой перед выходными. Не-ет, лучше не рисковать, ба может прийти раньше, если в лаборатории мало материала для анализов. Тем более она знает, что я приехал — успел первым утренним рейсом, отпросившись у полковника на весь день.       Сажусь на диван, не спуская глаз с тонкого куска ткани. Она обматывает его вокруг шеи в прохладные, осенние дни. Прижимается к нему губами, пряча улыбку, когда смеётся над моими шутками... И сейчас он тоже хранит её запах. Не тот, сладковатый, интимный аромат нижнего белья, но не менее волнующий рассудок.       Пальцы сами тянутся к шарфу. Мягкий, как волосы мелкой. Сглатываю, понимая, что скоро мне будет не остановиться. Поднимаю его, и тончайшая волна аромата ударяет в ноздри — лёгкая, почти неуловимая, сводящая с ума. Цитрусовые, свежие духи, смешанные с запахом её кожи.       — Мелкая, — шепчу в пустоту. — Что ты со мной делаешь? Мне хоть домой не приезжай... Я бы и рад, но тянет, так тянет... Не видеть тебя — гораздо тяжелее, чем видеть.       Сердце колотится в груди, дыхание ускоряется. Всё, что отделяет меня от пропасти — тонкая нить самоконтроля, которая вот-вот оборвётся. Шарф скользит между пальцами, почти невесомый, но тяжелее всей вселенной.       Стыдно ли мне? Давно уже нет. Просто неловко, больше похоже на смущение. Безусловно оно не останавливает меня, когда я подношу шарф к лицу и глубоко вдыхаю. И вместе с её запахом в ноздри проникает безумие.       Свободная рука привычным жестом опускается на выпирающую область спортивных штанов. Стоит ли говорить, что я уже возбуждён до боли?       Шарф падает на колени, когда я рывком опускаю штаны. В голове бьётся только одна мысль: «А если она отказалась от ночёвки у Тары и сейчас стремглав бежит домой?». В таком случае времени мало, но спешить не хочу. Ждать до ночи тоже — попробуй тогда стянуть шарф. Прикрываю глаза и перед ними мгновенно возникает она. Моя девочка. Запретная, недоступная. Моя Рисса.       Сперва сжимаю себя через ткань боксеров, закусывая губу от острого удовольствия. Ткань уже влажная спереди — слишком давно я не позволял себе расслабиться. Последние две недели нас в академии гоняли, как узбек ишаков. Выдыхаю сквозь зубы, откидываясь на спинку дивана, закрывая крепче глаза.       В темноте век вижу её лицо, её улыбку, её взгляд. Лёгким движением освобождаю себя от белья, поглаживая твёрдую длину, чувствуя, как пальцы скользят от предэякулята. Шёлковый шарф мягко ложится сверху, и я не сдерживаю стон, когда обматываю им руку, обхватываю член.       — Рисса, — выдыхаю самое прекрасное на свете имя, как молитву и проклятие одновременно.       В голове расцветают образы: она садится рядом, кладёт голову мне на плечо, мои пальцы касаются её губ, отслеживая линию нижней, приоткрывают, подушечка указательного ныряет туда, соприкасается с теплой мокротой языка... Колено Риссы прижимается к моему, зубы прикусывают проникнувшую фалангу... И её шарф сейчас на мне — вокруг напряжённого члена, как продолжение её рук.       — Это же просто фантазия, да?.. Просто мысли… — издаю тихий, дрожащий смешок. — Но, чёрт… почему так сладко болит?..       Шарф превращается в её руку, нежно двигающуюся по возбужденной длине. Она то ускоряется, доводя до потери дыхания, то почти не двигается, доходя до основания.       — Не останавливайся, — шепчу в пустоту. — Пожалуйста… коснись ещё… Я взорвусь, если ты сейчас прекратишь...       Рука движется медленно, изучая каждое ощущение, растягивая удовольствие. Большой и указательный палец скользит по бокам головки, размазывая влагу, и меня бьёт дрожь. Пресс деревенеет, бедра сами поднимаются... Слишком быстро. Слишком хорошо.       Останавливаюсь, убирая руку, позволяя напряжению схлынуть. Глубоко дышу, открываю глаза, фокусируясь на голубой ткани вокруг члена. Перед взором продолжает стоять недоступная мечта. Её образ. Такой чистый, невинный, желанный.       — Рисса, — снова срывается с губ. Шёпотом, так, чтобы никто не услышал мой грех.       Я знаю, что сейчас стоит только качнуть бёдрами, провести вдоль пару раз, и меня накроет волной оргазма. Но я не хочу, чтобы это кончалось так быстро. Быстрых освобождений мне хватило в академии, где на дольше времени не оставалось. Сейчас хочу продлить эту сладкую пытку, достичь невыносимого удовольствия, когда тебя швыряет к самым далёким звёздам...       Снова обхватываю себя, сжимая в кулаке и шарф, и свой пульсирующий член. Кручу запястье, меняя ритм, двигаю бёдрами навстречу руке. Представляю, как это было бы с ней. Не так, как сейчас — в одиночестве. А по-настоящему. С её дыханием, с её стонами, с её глазами, смотрящими в мои. Усадить на стол, развести широко ноги, чтобы встать между них... Нет... Лучше держать на руках, одновременно приподнимая и насаживая на член...       — Да-а, — рычу сквозь зубы, ускоряя движения, — возьми меня всего без остатка. Почувствуй меня... Скажи, что хочешь меня… скажи это вслух, даже если тебя нет рядом… Двигайся так… да… вот так… хорошая девочка...       Напряжение нарастает, скручивает всё тело тугой пружиной. Я чувствую его везде — в каждой мышце, в каждом нерве. Оно поднимается из самых глубин, неудержимое, как цунами. И когда оно достигает пика, я не сдерживаюсь:       — М-м-м-ххх... да-а-а-а.. Рисса-а-а!       Её имя срывается с губ громче, чем думал, отражаясь от стен квартиры. А вместе с ним — волна за волной удовольствия прокатывается по телу, когда я кончаю, изливаясь на её шарф, на свою руку, на майку. Тело содрогается, глаза крепко зажмурены, а в голове — пустота и образ мелкой недостижимый и желанный.       Я лежу, развалившись на диване, весь испачканный в собственной сперме. Смотрю в потолок, пытаясь восстановить дыхание.       Шарф безнадёжно испорчен. Надо найти способ его постирать до её возвращения. Или выкинуть. И придумать какую-то историю. Хотя... займусь пожалуй уборкой, как изначально предполагалось. Потому что всякий раз видя этот шарф на шее мелкой, я буду вспоминать где именно он побывал.       Через два часа, когда следы преступления уничтожены, стирка висит на балконе, а в комнате Рисёныша идеальный порядок, я слышу как входная дверь щёлкает.       — Братик, мы с Тарой устроим девичник на следующих выходных, а эти я проведу с тобой от и до! — раздеваясь, кричит с прихожей Рисса. — Эй, ты где? Уснул что ли? Калеб?       — Я на кухне, Пипсквик! — весело кричу в ответ. — Как насчёт крылышек? Мой руки и марш за стол, они почти готовы.       А внутри всё сжимается от мысли, что когда-нибудь она узнает. Что однажды я не смогу остановиться. Что моя грязная тайна встанет между нами, разрушая всё, что есть. Или, если взять во внимание тот единственный случай в её спальне, то наоборот — получится что-то новое.       Но это будет не сегодня.