Часть 11. I love her, I hate myself

      Ночной Линкон прохладный, невзирая на погожие, летние дни. Я иду быстро, почти бегу по практически пустынным улицам, кося глазом на красную точку, что мерцает на экране телефона. Она не двигается уже двадцать минут — замерла в углу парка Юность на окраине.       Рисса сейчас находится именно там. Одна? Или с Ником? Чем можно заниматься вдвоем в темном уголке парка? Вспоминаю, что случилось тогда со мной и кровь бурлит в венах, а ярость вырывается наружу. Гребанные странники, затащите меня в метафлакс, пока не поздно, иначе… Я убью его, если увижу откровенную сцену.       То самое место, где произошел мой первый срыв. Мороженое, её губы на эскимо, позорная потеря контроля. Вселенная, ответь честно, ты издеваешься, возвращая меня туда снова?       Маячок в телефоне Риссы — одна из тех вещей, которые я установил несколько лет назад. Тогда оправдывал себя заботой: мало ли что в наше время может произойти. Дорога до школы длинная, странники в любой момент могут напасть… Я виртуозно врал себе, прекрасно зная, что это была паранойя собственника. Я хотел всегда знать, где она. С кем. Что делает.       Больной ублюдок.       Ускоряю шаг. Фонари здесь работают через один, создавая полосы света и тьмы. Где-то вдалеке смеются подвыпившие голоса, фальшиво подпевая треку, звучащему с динамиков портативной колонки.       Рисса сидит на недавно покрашенной скамейке — обхватила себя руками, будто замёрзла, хотя ночь тёплая. Платье задралось выше, обнажая бёдра. Волосы растрепались, причёска испорчена.       Злость исчезает при виде её такой. Такой одинокой, маленькой, уязвимой. Рисёныш… Я забуду все обиды, забуду все горькие слова, выражение лица, что увидел сегодня. Слава космосу, ты цела и невредимая. А потом замечаю его.       Мужик лет тридцати, покачивающийся, с бутылкой пива в руке, стоит слишком близко к скамейке. Наклоняется к Риссе, что-то говорит. Протягивает руку, касаясь её плеча, пальцы впиваются в светлую кожу.       Зверь внутри срывается с цепи окончательно.       Я не помню, как преодолел расстояние. Помню только, как моя рука хватает его за плечо и разворачивает. Помню его пьяное, удивлённое лицо. И помню свой кулак, врезающийся в его челюсть.       Мужик падает на землю, бутылка со звоном разбивается об асфальт. Осколки летят в стороны, расплывается мокрая, резко пахнущая дешёвым пойлом, лужа.       — Калеб?! — доносится издалека голос Риссы.       Не отвечаю. Стою над упавшим, тяжело дыша, готовый ударить снова, если он вздумает полезть в драку. Но тот мотает головой, пытаясь прояснить затуманенное алкоголем сознание, потом неуклюже поднимается и быстро уходит, бормоча что-то про психов.       Тишина. Только моё рваное дыхание и стук сердца в ушах. Медленно разворачиваюсь к Риссе.       Широко распахнутые глаза смотрят на меня. На лице — смесь удивления, испуга.       — Откуда… — начинает она, потом осекается. Взгляд падает на крепко зажатый телефон в моей левой руке, где на экране мигает красная точка. Понимание озаряет лицо. Голос срывается на крик. Рисса вскакивает со скамейки, глаза сверкают в свете фонаря. — Ты следил за мной?! Калеб, ты поставил на мой телефон трекер?!       Убираю телефон в боковой карман штанов раздражённо вжикая молнией. До одури хочется обнять, прижать мелкую к себе, зарыться носом в волосы, шептать извинения, неловко оправдываясь. Нельзя. Смотрю холодно, не отвечая на вопрос.       — Идём домой.       — И с места не сдвинусь. Отвечай мне! — требует Рисса, скрещивая руки на груди. Отмечаю как на предплечье проступают пупырышки озноба. — Как долго?! Как долго ты за мной шпионишь?!       — Достаточно долго, чтобы знать, где ты и с кем, — отвечаю ровным тоном, от которого она вздрагивает. — Идём. Домой.       — Я никуда не пойду! Ты не можешь мной командовать! И вообще, у меня всё было под контролем! Я бы сама отшила этого пьяницу! Не в первый раз!       Ярость появляется за секунду, раздувается до размеров огромного воздушного шара и взрывается. Стараюсь внешне оставаться ледяным.       — Под контролем? — переспрашиваю тихо. Слишком тихо. — Ты сидишь одна, ночью, в парке, в этом платье, с выключенным телефоном. И называешь это контролем?       — Да! — она выдёргивает руку, когда я пытаюсь её взять. — Я будущая охотница, Калеб! Я могу постоять за себя! Я тренируюсь каждый день.       — Охотница, — усмехаюсь без тени юмора. — На кого? На парней, используя короткий подол, как приманку?       Рисса бледнеет. Губы дрожат.       — Ты… Ты не имеешь права так со мной говорить.       — Имею, — обрываю я, шагая к ней. Она инстинктивно отступает. — Потому что пока ты живёшь под одной крышей со мной, ты под моей ответственностью.       — Я не твоя ответственность! И ты давно не живёшь под одной крышей. Ты удрал в Скайхевен, вот там и оставайся. Девушек своих контролируй, а не меня! Понял?!       — Такси, — бросаю холодно, доставая телефон и делая запрос по короткому номеру, не отрывая от нее взгляд. — Через пять минут будет здесь. Двигай к выходу из парка.       — Калеб…       — Двигай. Сейчас.       Голос звучит как приказ. Тон, которым я разговариваю со слишком возомнившими о себе курсантами академии. Обычно хватает двух раз, чтобы до них дошло — Калеб Норт опасный противник.       Рисса сжимает кулаки, глаза блестят — то ли от гнева, то ли от слёз. Но разворачивается и послушно идёт к выходу. Я следую за ней на расстоянии двух шагов, не спуская взгляда с её спины.       Внутри кипит. Ярость, ревность, страх — всё смешалось в один тугой узел, давящий на грудь. Хочется схватить её, встряхнуть, заставить понять, что она творит со мной. Хочется прижать к ближайшему дереву и…       Сжимаю челюсти до боли. Успокойся, придурок, ты и так сделал все, чтобы навеки потерять ее доверие. А нет, не все — осталось признаться в воровстве белья, порочных мыслях и влечении.       Такси уже ждёт, водитель мигает фарами, заметив наши фигуры. Открываю дверь, жестом показывая Риссе садиться. Получаю злой взгляд, но мелкая подчиняется. Сажусь рядом, подтверждаю водителю адрес.       Рисса сидит, отвернувшись к окну. Руки сжаты на коленях. Вижу отражение в стекле — напряжённое лицо, сжатые губы. И вижу, как она украдкой касается пальцами плеча — там, где пьяный прикоснулся к ней. Мои пальцы сами сжимаются в кулак. Хорошо, что меня там не было раньше. Хорошо, что я успел сдержаться и ударил только раз. Иначе не знаю, чем бы это закончилось.       Подъезжаем к дому. Расплачиваюсь посредством NFC, выхожу, открываю дверь Риссе. Фыркает, игнорирует протянутую руку, выходит сама, одергивая платье.       Два поворота ключа, дверь открывается. В прихожей обуви не добавилось — ба до сих пор на работе. Оно и к лучшему. Мне, как и в детстве, сложно с ней общаться. Притворяюсь, что не помню многого, называю бабушкой, обнимаю на прощание. Ради Риссы. Она же забыла всё, что происходило там. В приюте. Пусть живёт спокойно, не зная всего того ужаса, что случился с ней. С нами. А Жозефина… Хочется верить в благие намерения, однако прошлое не так просто отпустить.       Включаю торшер. Приглушённый свет заливает прихожую, но почему-то делает атмосферу ещё более напряжённой. Ни Рисса, ни я не снимаем обувь. Стоим, как два бойца перед поединком. Чувствую тепло тела в нескольких сантиметрах от себя. Сбивчивое дыхание достигает шеи, вызывая очаги жара на коже.       Клянусь всеми галактиками, я сейчас сорвусь. Надо срочно переключить внимание. Наклейки на шкафу с изображением самолётов — сколько вас? Где находится легендарный FG-2022? Снизу, он снизу. Надо искать и ни в коем случае не смотреть на верхний ряд, на четвертую наклейку с конца. Он обязан волшебным образом оказаться в нижнем ряду, между истребителями. Угол надорванный, я точно помню, как в детстве нетерпеливо рванул фантик, узрев надпись модели под ним.       — Почему ты оказалась в парке? Что случилось? — нарушаю первым тишину.       — Не твоё дело… — голос дрожит.       — Этот… Ник, — не даю себе сказать «урод», сжимая кулаки до боли в ладонях. — Что-то с тобой сделал?       — Какая тебе разница? — Рисса резко наклоняется, сбрасывает сандалии. Одна отлетает к стене, другая застревает между тумбочкой и батареей. Она швыряет сумочку на верх тумбочки, сбивая ею лежащие там ключи.       Связка летит вниз. Рефлекторно использую эвол — ключи замирают в воздухе, мягко возвращаются на место. Фиолетовые частицы рассеиваются в воздухе.       Калеб, смотри на самолёт, ищи его там, где нет. Ищи, чтоб тебе пусто было!       — Какая? — голос срывается на рык, несмотря на попытки сдержаться. Разворачиваюсь резко, оказываясь впритык. Она инстинктивно пятится, пока спина не упирается в стену возле вешалки. Пальто бабушки соскальзывает с крючка, падает на пол. Никто из нас не обращает на это внимания. — Разница? Мне?       Рисса открывает рот, но не может произнести ни слова. Только смотрит снизу вверх. Ресницы дрожат — длинные, с остатками туши, чуть размазанной. Губы сжимаются в тонкую полоску, блеск давно стёрся. Или его кто-то стёр. Нельзя об этом думать, нельзя представлять сцену, мгновенно возникшую в голове.       Нависаю над ней, упираясь ладонями в стену по обе стороны от её головы. Обои под пальцами шершавые, с мелким цветочным узором. Расстояние между нами — считанные сантиметры.       Защищаясь, выставляет руки, ладонями упираясь в мою грудь. Даже через две прослойки ткани — лонгслив и тонкую рубашку, накинутую поверх — чувствую тепло её прикосновения. Оно обжигает. Проникает глубже, чем должно. В груди раздаётся почти физический щелчок, всё ломается, рушится, перестаёт держать.       Рука скользит к её затылку, пальцы зарываются в мягкие волосы. Шпильки цепляются, одна выпадает, звенит о кафель пола. Наклоняюсь ближе, так близко, что губы почти касаются её губ. Вижу каждую ресничку, каждую золотистую крапинку в зелени глаз.       — Вот какая мне разница, — шепчу, и голос звучит хрипло, чужо. — Скажи остановиться, и я уйду. Прямо сейчас.       Тишина. Пронзительная, звенящая в ушах тишина. Где-то капает кран в кухне — мерное «кап-кап-кап». Слышу, как тикают настенные часы в гостиной. Слышу собственное сердце, колотящееся в области горла.       Пальцы мелкой дрожат на моей груди. Сжимаются сильнее на ткани футболки. Буквально на миллиметр, но меня притягивают ближе. А может, это просто игра воспалённого сознания. Может, я настолько отчаянно хочу, что придумываю знаки там, где их нет.       Ад и рай сплетаются воедино. Я не разбираю, где небо, где земля, когда губы преодолевают последние сантиметры.       Впиваюсь в неё до боли — жадно, грубо, отчаянно. Долгие годы сдерживания выливаются в этот поцелуй. Вся боль, всё желание, вся безумная любовь, которую прятал, которой стыдился и из-за которой презирал себя.       Её губы мягкие, тёплые, застывшие в шоке. Вкус мяты и что-то сладкое, едва уловимое. Вкус, который я представлял тысячу раз, но реальность в миллион раз лучше любых фантазий.       Жду малейшего толчка, восклицания, возмущения. Жду отвращения в самых любимых глазах. Чтобы потом выйти в ночь и исчезнуть навсегда из жизни моей гравитации. О, как бы я хотел иметь умение стирать память. Запихнув жалость к себе подальше, прощаться с каждым воспоминанием о Риссе, переписывая жизнь с нуля.       Секунда. Две. Три.       Она не отталкивает.       Сон. Я сейчас нахожусь в общежитии академии, лежу на кровати, не иначе. Такое невозможно в реальности. Её пальцы не могут крепче цепляться за футболку, комкать материал, дрожать от моих действий.       Отстраняюсь на миллиметр, тяжело дыша. Открываю глаза — не помню, когда закрыл. Пронизываю зелень её радужки своим тёмным, голодным фиолетовым. Меня колотит, будто при первой учебной катапультации из тренировочного истребителя. Адреналин, страх, эйфория — всё смешалось в один взрывоопасный коктейль.       Кольца от парашюта нет, и самого парашюта тоже. Я разобьюсь в хлам, спустя три, два, один…       — Я не извинюсь, — говорю то, что приходит на ум. Слова вырываются сами, сырые, честные. — Я не собираюсь извиняться за то, чего хотел годами.       Её глаза расширяются ещё больше. Губы дрожат — припухшие, покрасневшие от моего поцелуя.       — Дурак, — слышу горько-сладкое слово, как привет из детства. Голос срывается, ломается на последнем слоге.       А затем я воочию могу наблюдать, как время замедляет свой ход. Рисса встаёт на носочки. Движение неуверенное, почти робкое. Всё ещё не отпускает мою футболку — наоборот, притягивает сильнее, используя как опору.       Она тянется вверх. Ко мне. Сама. Я замираю, боясь пошевелиться, боясь спугнуть момент. Вижу, как закрываются её глаза — длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Вижу, как приоткрываются губы. И чувствую прикосновение.       Мягкое. Неумелое. Целомудренное почти. Она не знает, что надо делать, поэтому просто стоит на носочках, прижав свои губы к моим. Не двигается, не углубляет, просто… держит контакт.       Это длится вечность. Или секунду. Не знаю. Хочу притянуть ближе, хочу показать, как целуются по-настоящему. Хочу забрать этот робкий поцелуй и превратить во что-то большее, глубже, жарче. Я не железный, и никогда им не был. А получить сейчас фактическое подтверждение о взаимности влечения — равно что держать в руках ключи от первого собственного автомобиля и не сесть за руль.       Платье задирается, кожа к коже, мои ладони на ее бедрах, её — на моей шее. Рисса отстраняется от моих губ так же медленно, как прижалась. Опускается на полную стопу, но не убирает руки. Смотрю так, словно вижу впервые, хотя отчасти оно так и есть. Сейчас она перестала быть сестрой, теперь у нее другой статус. Не только в моих смелых мечтах, но и наяву.       — Калеб…       Мне надо что-то сказать или сделать. Да, предпочтительнее сделать. Например снова поцеловать, увести, унести в свою комнату. К сожалению, я забываю о третьей стороне, об одном «но», которое с минуты на минуту может помешать. По закону подлости, оно немедленно о себе напоминает, вставляя ключ в замочную скважину.       Реальность врывается холодным ветром. Магия момента рассыпается на осколки. Рисса резко отпрыгивает от меня, едва не спотыкаясь о свои же сандалии. Судорожно поправляет платье дрожащими руками. Проводит ладонями по волосам, пытаясь пригладить растрепанные пряди. Мечется взглядом между мной и коридором, ведущим к спальням. Пальцы нервно теребят подол платья.       Ключ поворачивается в замке. Вот-вот…       — Рисса, в комнату! — подталкиваю в сторону спален.       Наклоняюсь, поднимаю пальто бабушки с пола, его нужно повесить на крючок. Поправляю футболку. Провожу рукой по волосам. Делаю глубокий вдох, выдох. Ещё раз.       — Калеб? — голос Жозефины, вошедшей в прихожую удивлённый, но мягкий. — Ты ещё не спишь? Я думала, все давно в постелях.       Разворачиваюсь к ней, стараясь, чтобы лицо выглядело нормально. Не знаю, получается ли. Внутри всё ещё бушует шторм.       — Засиделся за сборкой планера, — отвечаю, надеясь, что голос звучит ровно. — Вот, решил в душ сходить, и тут ты как раз.       Она кивает, закрывая за собой дверь. Снимает туфли — аккуратно, ставит на полочку. Сумка отправляется на держатель, криво приколоченный десятилетним мной — первая вещь, которую я купил на карманные деньги и в тот же день прибил к стенке.       — Ты сегодня так долго, ба, много работы?       — Хотелось доделать, чтобы завтра не было хвостов, — Жозефина улыбается — усталая улыбка женщины после долгого рабочего дня. Проходит мимо меня, направляясь на кухню. На секунду задерживается, оглядывается.       — У тебя всё в порядке? — спрашивает, вглядываясь в лицо. — Ты какой-то… Вы с Риссой не поругались?       — Не-а, — отвечаю беспечно.— Вымотался в академии. Полковник Фрилланд гонял нас последние две недели без передышки.       Она сочувственно качает головой.       — Бедный мальчик. Тебе надо отдохнуть, как следует. В морозилке есть заготовки лазаньи. Её только в духовку поставить и все. Прости, я украду твой поход в душ, — зевает, прикрывая рот ладонью. — Мне надо помыться и спать, завтрашний рабочий день никто не отменял.       — Спокойной ночи, ба.       — Спокойной ночи, милый.       Она уходит в сторону кухни, где находится санузел первого этажа. Я остаюсь стоять в прихожей один. Часы на стене показывают 01:37. Опускаю взгляд, замечая блеск на полу. У самого плинтуса, лежит маленькая шпилька со стразами. Поднимаю, зажимаю в кулаке и острый конец впивается в ладонь. Не больно, но чувствительно.       Сердце отказывается вернуться в законное место пребывания, обустроившись в горле. На губах вкус Риссы, в ноздрях её запах.       Реально. Это было реально. Я поцеловал её.       Сжимаю шпильку крепче, теперь уже до боли. Заставляю себя двигаться, не торчать же в прихожей, притворяясь предметом интерьера. Дергаю верёвочку на торшере, лампочка начнет с замедлением, словно нехотя. Ухожу в комнату, забыв о необходимости принять душ. Падаю на кровать, не раздеваясь. Закрываю лицо руками. Шпилька всё ещё зажата между пальцев.       Внутри — хаос. Облегчение, страх, торжество, вина — всё смешалось в один неразделимый клубок. И тонкая, но довольно прочная ниточка надежды.       Я осмелился поцеловать Риссу. Девочку, которую поклялся защищать. Сестру, которой никогда не был братом. И она поцеловала меня в ответ.       Медленно разжимаю пальцы, смотрю на шпильку. Маленькая, изящная, со стразами, переливающимися в лунном свете из окна.       Утром мы встретимся и теперь оба будем избегать взглядов или, наоборот, встретимся глазами и… А что тогда? Не знаю. Но мы в одной лодке. Дороги назад больше нет. Линия пересечена, запретная мечта стала реальностью.

***

      В своей комнате Рисса сидит на полу, прислонившись спиной к двери. Ноги подтянуты к груди, руки обхватывают колени. Дыхание всё ещё неровное. Сердце колотится так громко, что кажется — его слышно и на втором этаже.       Пальцы медленно поднимаются к губам. Они припухшие, чувствительные, покалывают. На них остался его вкус — терпкий, мужской, незнакомый и одновременно такой родной. Она закрывает глаза, снова проживая эти несколько минут. Его руки на стене. Его тело, нависающее над ней. Его голос — хриплый, сорвавшийся: «Вот какая мне разница».       И тот момент, когда она… поцеловала его сама.       Зачем? Почему? Что ею двигало? Рисса знает и не знает. От слов «не извинюсь за то, чего хотел годами»… что-то внутри неё сломалось. Или, наоборот, встало на место.       Годами. Он хотел её годами.       Тепло разливается по телу при этой мысли. Непривычное, волнующее, пугающее. Скапливается где-то внизу живота, заставляя сжать бёдра. Как после тех снов, о которых никому не расскажешь. Стыдно перед самой собой, что ее тянет к брату. Не родному, но бывшему рядом всю ее сознательную жизнь. И по документам они родственники, и соседи же знают.       Рисса открывает глаза, смотрит в темноту своей комнаты. Лунный свет пробивается сквозь жалюзи, рисуя полоски на полу. Ее страшит завтрашний день, она не знает что говорить, как смотреть ему в глаза, с чего начать.       Пальцы снова касаются губ. Давят, будто пытаясь воссоздать ощущение его поцелуя. Рисса прижимает ладонь к бешено бьющемуся сердцу и шепчет в тишину:       — Дурак… Думаешь, только ты один хотел?