Неужто мы встретились зря?

Комната наполнилась оглушительной, звенящей тишиной. Александр Христофорович Бенкендорф замер на стуле рядом с диваном, где лежала его возлюбленная поэтесса. Ее рука, холодная и неподвижная, покоилась в его ладони. Сдавливающее чувство боли сжимало грудь, но он упорно пытался игнорировать предательские слезы, жгущие глаза. Его мысли были далеко — он смотрел на ее бледное лицо, на эту растерянную улыбку, застывшую на губах. Она все еще пыталась шутить, хотя силы уже покидали ее. — Все будет хорошо, дорогой мой цензор, — шепнула Александра Пушкина, собрав последние крупицы мужества, чтобы казаться сильной перед ним. Но никто не знал, насколько хрупкой была эта иллюзия. Даже лучшие врачи, которых привозили сюда, словно на судный день, лишь качали головами и избегали прямых ответов. Экономка и няня уже давно сбились с ног, пытаясь успокоить детей, которые, конечно же, чувствовали приближение беды. Несколько дней назад граф Александр был в ярости. Он рычал на слуг, обвиняя их в преступной небрежности, когда они несли его любимую женщину по лестнице. Оттолкнул Константина Данзаса прямо в руки жандармов и пообещал лично похлопотать о его казни. Отвечал на вопросы детей коротко, сухо и сквозь зубы. В тот момент Бенкендорфу казалось, что весь мир против него. Но сейчас… Сейчас все изменилось. Теперь он понял, что не может ее потерять. Просто не имеет права. В комнате повисло тяжелое молчание, которое казалось гнетущим даже стенам. Александр Христофорович почувствовал, как замедлилось биение его сердца. Вдруг он осознал, что ничего больше не имеет значения — ни титулы, ни должности, ни власть. Все, что осталось — это она, ее холодные руки и нежная улыбка. — Ты не можешь уйти, — прошептал он, стараясь удержать голос от дрожи. — Ты должна остаться! Мы ведь еще столько не сделали вместе… Я обещаю тебе, что все изменится! Она тихо вздохнула, словно воздух становился ей в тягость. Взгляд Александры скользил мимо него, устремляясь куда-то вдаль, туда, где уже начинался новый путь, путь, который он не мог разделить с ней. Бенкендорф опустился на колени возле дивана, прижимая ее руку к своей груди. Слезы наконец прорвались наружу, катясь по щекам, оставляя мокрые следы на бархатной ткани. — Нет, Саша, ты не уйдешь от меня и на этот раз, — хрипло прошептал он, чувствуя, как мысли путаются в голове. — А если и да — найду на том свете, верну, и в Сибирь отправлю! — шептал он яростно. — И себя тоже! За то, что не уследил… Тишина в комнате стала невыносимой, боль сдавливала горло и грудь, словно тяжелый камень. Александр Христофорович ощущал, как внутри все холодеет, превращаясь в ледяной комок отчаяния. Он чувствовал, как мир вокруг рушится, но в этот миг он не хотел отпускать ее. Нельзя позволить этому случиться. Внезапно его пальцы накрыла ее вторая холодная ладонь. — В первую нашу встречу ты заявил, что я и в Сибири не заскучаю… — прошептала Пушкина, продолжая нежно улыбаться. Ее голос прошелестел почти беззвучно, но он мгновенно отозвался в сердце Александра Христофоровича. Этот тихий, едва уловимый шепот был полон той самой мягкой насмешки, которую он знал и любил долгие годы. Сердце его дрогнуло, но в этот раз не от горя — оно откликнулось теплом, внезапно вспыхнувшим среди охватившего его холода. Он вспомнил тот вечерний момент первой встречи, когда подумал, что перед ним стоит обычная дерзкая смутьянка в легком подпитии, и впервые так сильно ошибся в первом впечатлении. — Да, ты был прав, — ответила она, будто читая его мысли. — Там я тоже бы смущала умы людей поэзией. Александр Христофорович осторожно приподнял ее руку и прижал к своим губам. Он почувствовал, как слегка задрожали пальцы, и вдруг ощутил легкое тепло, словно жизнь вновь начала возвращаться в ее тело. Тишина комнаты, такая давящая мгновение назад, теперь казалась наполненной невидимым светом. — Ты действительно думаешь, что я сошлю тебя туда за дуэль? — спросил он, сдерживая волну чувств. — Нет уж, милая моя, туда отправится кто угодно, но не ты. Пушкина слабо улыбнулась, прикрыв глаза. Ее дыхание стало ровнее, и губы чуть-чуть дрогнули, как будто она хотела сказать еще что-то важное. Но вместо слов ее взгляд остановился на лице Бенкендорфа, передавая всю глубину любви и благодарности. — Знаешь, я никогда не боялась твоих визитов в Михайловское и приглашений в Третье отделение в Петербурге, — прошептала она, переводя дыхание. — Ведь главное, что мы виделись… Александр Христофорович глубоко вдохнул, осознавая всю силу этих слов. Он почувствовал, как внутри него что-то начало меняться, становилось светлее и теплее. Пальцы Пушкиной согревались от тепла его рук, и он был уверен, что это не самообман. — Саша, — начал он, глядя ей прямо в глаза, — я сделаю все возможное, чтобы вернуть тебя обратно. Тебе нужно немного отдохнуть, набраться сил. Потом мы снова начнем обсуждать твое вольнодумство, спорить как в первый раз, и смеяться над детскими проказами. Она кивнула, соглашаясь, и слабая улыбка снова появилась на ее лице, а щеки слегка порозовели. Это было знаком того, что она доверяла ему свою судьбу, желала вернуться к жизни и к любви. В этот момент дверь комнаты тихо открылась, и вошел врач. Он увидел, как граф держит руку Пушкиной, и понял: произошло нечто важное. Подойдя ближе, он осмотрел пациентку и заметил улучшение состояния. — Ваше превосходительство, кажется, ваше присутствие благотворно влияет на здоровье госпожи Пушкиной, — сказал доктор, улыбнувшись. — Может быть, вы останетесь с ней до утра? Александр Христофорович посмотрел на врача и кивнул. — Я никуда не уйду, пока ты не поправишься. Обещаю, — сказал он, повернувшись к Пушкиной. Она закрыла глаза, но продолжала улыбаться. Звенящая тишина постепенно сменялась легким дыханием, который наполнил комнату теплом и надеждой. И тогда Александр Христофорович Бенкендорф почувствовал себя живее и спокойнее. Хоть впереди было еще много трудностей, они вместе преодолеют любые преграды. На следующее утро, когда первые лучи зимнего солнца проскользнули в комнату, освещая комнату мягким золотистым светом, Александра Пушкина открыла глаза. Ее взгляд был ясным и полным жизни, а на губах играла та самая загадочная улыбка, которая покорила графа много лет назад. Она посмотрела на него и сказала: — Мой дорогой цензор, похоже, ты снова оказался прав. Жизнь продолжается, и нам еще многое предстоит сделать. — Да, — впервые полностью согласился с ней цензор. — Ты еще много лет будешь раздражать окружающих, а я — доказывать государю, что это совсем не так.