Лучшая пара. Часть 4

Бенкендорф скептически хмыкнул и опасно блеснул очками, а Романов окинул девушку пристальным взглядом, но тотчас же улыбнулся, словно ничего не происходит. — Что вы сказали? Повторите. — Я сказала, — ровно проговорила Александра, — что не стану писать под диктовку Третьего отделения. — Тогда вы будете сидеть в одиночестве, в тюремной камере, пока не согласитесь, — ровным голосом вмешался граф. — Это вас устраивает больше? Пушкина покосилась на молодого царя, надеясь, что тот сгладит суровость Бенкендорфа, но тот лишь развел руками. — Поверьте, Александра Сергеевна, есть смысл не доводить до этого. Она ответила не сразу, опустив голову. Голос молодой женщины звучал сдавленно и глухо. — Я не пишу стихов на заказ. И дело даже не в убеждениях. Под давлением рождается отвратительная поэзия. Повисла пауза — долгая, неприятная, тяжелая. Все трое молчали, император уже не смотрел на Александру, а граф Бенкендорф как раз не сводил с нее обжигающего взгляда. Он страстно желал, чтобы эта кудрявая гордячка с прекрасным чувством собственного достоинства наконец поняла свое место и перестала строить из себя черт знает, что. И столь же яростно он грезил о том, чтобы на ее голову не обрушилась по-настоящему жестокая кара от государя. Ее-то он, граф, уже не сумеет сдержать. Но все чувства должны быть спрятаны за холодной маской на лице. — Думаете, мы дадим вам писать так свободно, как вы того желаете, Пушкина? — Бенкендорф покачал головой. — Не бывать такому. К черту вашу свободу, вы теперь пишете, как мы вам велим. — Воля ваша, — устало обронила упрямица. — Я отказываюсь от предложения. И она послала новый взгляд на императора, но он оставался весел и жесток. — Бенкендорф, можете увести госпожу Пушкину? — спросил Николай, глядя поверх ее головы. — Если это плата за свободную поэзию, я готова ее отдать. Бенкендорф резко встал, очки его зловеще сверкнули в полумраке кабинета. Лицо графа оставалось непроницаемым, но напряжение в комнате было ощутимо, словно воздух перед грозой. Император молча наблюдал за происходящим, оставаясь холодным и отстраненным. — Госпожа Пушкина, — проговорил граф, низким и угрожающим голосом, — ваше упрямство достойно восхищения, но оно также может стать вашей погибелью. Вы действительно готовы пожертвовать своей свободой ради этой… детской прихоти? Александра подняла голову, сверкнув глазами. Она знала, что стоит на краю пропасти, но отступать было поздно. Внутри нее снова загорелось пламя азарта. — Моя свобода — это не прихоть, граф, — произнесла она твердо. — Это моя душа, мое сердце. Без нее я ничто. — Нет, любезная, — он шагнул к ней и стиснул руку поэтессы. — Ничем вы станете взаперти, без бумаги и перьев. Пойдемте-ка. Над кудрявой головой Александры сгустились черные тучи, взгляд Бенкендорфа стал ледяным и жестким, мужчина потянул ее сначала из кресла, а потом из комнаты. Двери захлопнулись, царь остался позади, и она стала чуточку смелее. — Цензура ломает фундамент культуры! — заявила Пушкина, как только они отошли подальше от кабинета, и свернули в коридор. — А вы ломаете мое терпение, — мрачно сообщил Бенкендорф, таща ее за собой. — Извольте прибавить шагу. — Но куда мы идем на самом деле? — она насторожилась, вспомнив, что пришли они к царю другим путем. — Ко мне домой, любезная, — невозмутимо ответил он, покрепче перехватив ее руку. — Вижу, вам опять не помешает домашний арест. Ну а мне ходить к вам в камеру и уговаривать вас каждый день — сомнительная радость. — Да что вы говорите… А в Михайловское вы ездили… — начала, было, Александра. — Тише, — посоветовал он вкрадчивым голосом. — Если вы умеете так решительно открывать рот, научитесь так же его закрывать. И поторопитесь, прошу, госпожа Пушкина, — он все-таки кинул взгляд назад, прежде чем направиться к другому выходу из дворца, — пока государь не раскрыл наш маленький обман.