Пропасть, полная огня. Часть 2

— Пора, красавица, проснись… — он снова ласково издевался, цитируя Сашины стихи. — Я не сплю, ваше величество, — голос ее был тихим, словно шелест осенних листьев под ногами. Кутаясь в одеяло, Пущина смотрела затуманенным от слез взором на человека, который станет ее царем вместо того, кто занял бы трон в ее мечтах. Тонкие губы едва заметно дрожали, она пыталась удержать всю чувства внутри. Даже пальцы Романова, медленно скользящие по щеке, уже не могли согреть душу, пронзенную ледяной болью. — Скоро казнь, милая, — прошептал он, нежно прижимая Иванку к себе. Вчерашний вечер был обречен на грех и сладкую муку. Вино с травами и его нежные поцелуи сделали свое дело, а она утонула в отчаянии. Сейчас его слова не принесли новых страданий — она давно их ждала, в преддверии неизбежного конца. Но вот что-то дрогнуло в сердце Иванки, позже, когда она вернулась в свое заточение. Романов вошел следом за ней. Холодная сталь кинжала легла ей на шею, и она почувствовала тепло его дыхания рядом с ухом. Это было словно последнее прикосновение жизни перед вечной тьмой. Звякнула цепь на запястьях — Иванка бессильно опустила руки на колени, закрыла глаза. Но секунда утекала за секундой, а ничего не происходило. — Думаешь, я позволю тебе уйти так легко? — Николай отвел лезвие от ее горла. — Нет, моя милая, ты еще не заплатила свою цену за бунт. — Ваше… — Как тебя называл Данзас? Ивушка? А вот это воспоминание было слишком болезненным. — Нет, я… — Молчи, милая. От ядовито-нежного голоса у нее снова сжалось сердце, и захотелось поступать наперекор. — Когда состоится казнь? — отчеканила Иванка тем же отчаянным голосом, каким однажды воскликнула «За Константина и конституцию!» — О чем ты, дорогая моя Ивушка? — он с фальшиво озабоченным видом наклонился и вытер слезы с ее щек, а в ее душе яростно горит пламя. — Я не убиваю красивых девушек. — Но вы сказали мне про… — она осеклась и опустила голову, окончательно сбитая с толку. — Казнь, — удовлетворенно подтвердил Романов, кидая ее обратно в пучину отчаяния. Затем опустился еще ниже — достаточно для того, чтобы склониться к ее уху и издать тихое, торжествующее шипение: — Так ведь не твоя же. Иванка вскрикнула, инстинктивно пытаясь отстраниться, но цепи сковали ее движения. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках, а в голове закружилась безумная карусель мыслей. Кто? Кого? Почему именно сейчас? Все смешалось в один клубок паники и непонимания. Она хотела закричать, вырваться, но страх сковал крепче цепей. Романов, наслаждаясь моментом, наблюдал за чужой растерянностью и полноправно чувствовал себя хозяином положения. — Ну что, Ивушка, — произнес он, все еще стоя слишком близко, — выбери, кого ждет твой приговор. Пестель, Рылеев… Данзас… Иванка застыла, словно превратилась в ледяную статую. Кровь грохотала в висках, дыхание перехватило, а мысли метались между ужасом и невозможностью выбора. Она понимала, что любой ответ будет неправильным, что каждый из названных имен — это чья-то жизнь, судьба, любовь. Как можно выбрать, чье сердце должно остановиться, чьи глаза больше не увидят рассвета? Но молчание тоже было выбором, и оно, возможно, стоило дороже всего. Иванка зажмурилась, стараясь не слышать его дальнейших слов о вине, предательстве и расплате. Она вспомнила лица друзей, их мечты, надежды, смех. Они были молодыми, полными сил и веры в лучшее будущее. Но теперь их судьбы оказались в ее руках. Как можно было выбирать между жизнью и смертью, зная, что оба варианта обречены на боль? Она открыла глаза и посмотрела прямо в лицо Романову, зная, что любой выбор будет ошибкой, но промедление лишь усугубляло ситуацию. — Пестель, — прошептала она, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Отличный выбор, — одобрил царь, и снова склонился к ее уху. — Но как жаль, что они с Рылеевым уже повешены. Как жаль… — добавил он на сей раз с искренней печалью, — что твой любезный Данзас не бунтовал и вообще отправился на войну. С этими словами он развернулся и направился к выходу. Перед уходом бросил через плечо: — Не огорчайся, дорогая. На самом деле я многого не потребую. Всего лишь напишешь Пушкиной пару строк, будто находишься на каторге в Сибири. — Зачем? — прошептала она, когда дверь за Романовым захлопнулась. Вопрос остался висеть в воздухе, никем не услышанный. Она знала, что ответа не последует.