Интерлюдия: «Министерство не твоих собачьих дел»

      В городе творилась какая-то совершенно лютая дичь, граничащая с не менее лютым пиздецом, а то и заметно выходящая за его рамки. Эта мысль уже не первую неделю преследовала Андрея Прохорова, когда-то молодого, когда-то подающего кому-то там надежды капитана полиции. В городе зрел уже даже не кризис, а какая-то инфернальная жуть, рядом с какой привычные бытовые убийства, грабежи, изнасилования и поджоги бизнес-предприятий конкурентами казались какой-то детской чушью. Трупы, пропавшие, нашедшиеся пропавшие и просто совершенно непонятное дерьмо творилось повсюду, от приличных районов и бизнес-центра, до отдаленных гаражных кооперативов да полузаброшенных предприятий. Творился настоящий кошмар, из-за какого Андрей и его товарищи стремительно спивались в хлам... или просто заканчивались.       Как закончился повесившийся в собственном кабинете Жорик, три дня жаловавшийся на то, что ему дома из-под половиц шепчут всякие гадости. Когда вскрыли его квартиру, оказалось, что его жена повесилась и того раньше, дня на три, судя по состоянию тела. А пятилетняя дочь и трехмесячный сын просто пропали из квартиры, никаких следов, вообще. Разрабатывали версию с похищением и шантажом, но никто в это не верил, если честно, а первым неверующим был сам Андрей. Какой лично слышал раздающийся из-под половиц детский шепот, зовущий поиграть в прятки туда, вниз. Выбежал он оттуда быстрее собственного хриплого крика, а после добился того, чтобы развалить нахер тот пол, ища не то динамик какой-то, не то реально спрятавшуюся под полом Верочку, дочь повесившегося коллеги.       Рафик не повесился, он просто пропал – старая и чокнутая бабка вызвала на подозрительный шум в подвале, слезно упросив еще молодого лейтенанта поглядеть, мол, страшно ей. Тот и пошел, проиграв напарнику бросок монетки, а там и сгинул. Не нашли ни тела, ни следов, только несколько стрелянных гильз, несмотря на то, что второй божился, что не слышал никаких выстрелов. В иной ситуации они бы вообще не полезли ни в подвал, ни на вызов, но очень уж суровые были приказы сверху, да и начальства из столицы в город нагнали столько, что даже не перднуть. Он бы их сейчас лютой ненавистью ненавидел, но знал, что приезжие тоже не обошлись без потерь, как странных, так и страшных. Настолько не обошлись, что им дважды подкрепление прислали, а сильно больше их и не стало вовсе.       Кого-то разорвали собаки, уже без всяких приукрашиваний охотящиеся на окраинах города, охотящиеся на людей и даже на тех, кто пытался их отстреливать. Последнего пожеванного паренька нашли с пустыми магазинами к выданной ему «Ксюхе», в целой луже крови и шерсти. Ну, нашли то, что осталось от человека и убитых им перед смертью псов, а судмедэксперты на своем дипломе клялись, что таких костей, как оставшиеся от собачьих трупов, у собак просто быть не может, никак, анатомически нереально. Еще один из новеньких лег в психушку, потому что видел, по его словам, как его напарника и говорящую с ним женщину утащило в небеса сотканное из снега и воздушных завихрений щупальце. Нашли только одну женскую туфельку, да и ту в двух дворах от места происшествия, исключительно потому, что она свалилась на голову какому-то прохожему.       Люди в больших чинах и дорогих костюмах мяли булки, намереваясь проводить эвакуацию, а люди простые, понукаемые первозданным ужасом, разъезжались из города, словно из чумной зоны. Пустели улицы, полки магазинов, прохожих днем с огнем на улицы не выгонишь, а большая часть предприятий уже закрылась на временную изоляцию. Органы зашивались, зашивались все нагоняемые и нагоняемые в город коллеги, уже не только из столицы, но вообще ото всюду. Ходили слухи, что со дня на день въедут в город не новые подразделения полиции, росгвардии или солдат, а танковые колонны в полном оснащении. Ходили слухи, что на самом верху по всему земному шарику уже почти официально, пусть и не публично, признали то, что сам Андрей усвоил куда раньше.       В мир пришло волшебство.       Беда людей в том, что оказалось оно настолько сказочным, что прямо рыдай – чисто в духе старых не редактированных сказочек, вроде тех, какие он когда-то по глупости прочел в детстве. Где девиц заставляют плясать в раскаленных ботинках, людоеды жрут детей, а кровища льется обильнее, чем в последних сезонах Рима или Игры Престолов. Андрей сам не мог поверить, что он в такую чушь поверил, но он видел, видел! Видел труп расстрелянной из табельного ПМа собаки, какая размерами была с хорошего теленка, а вместо морды имела нечто похожее на уродливое лицо. Видел мужика, какой положил пришедших повязать его ФСБшников в гробы, натурально телепортируясь с места на место. Когда тот пробегал мимо него, раненный и едва не падающий, Андрей плюнул на все возможные взыскания, притворившись потерявшим сознание. Видел он и того паренька, смутно знакомого, ибо отец его в одном из соседних участков носил погоны подполковника, какой из рук швырялся гребанными зелеными молниями. Видел запись штурма подпольного наркопритона, где наркожабы срослись друг с другом в воющую и кричащую массу конечностей и ртов, успешно сожрав часть штурмующей группы. Видел протоколы вскрытий и опросы свидетелей, видел, слышал и знал слишком много, настолько много, что хотелось напиться, забыться в алкогольной коме.       Или реально застрелиться.       Сейчас должно было стать полегче, свежие силы, спецназ и просто солдаты с тяжелым и автоматическим вооружением, уже в городе, разворачиваются и уже даже действуют. А его, вот, приставили наблюдающим и консультантом, знающим город и его окраины, старую промышленную зону, занесенную снегом порою выше окон первых этажей. Коммунальщики, похоже, напрочь забили на этот участок города, расчищая дороги только в центре да спальных районах. Мужики, прибывшие, вроде как, недавно, были крутыми, на пафосе и все такое, но уже не расхлябанными, понявшими, куда попали – парочка из них вчера вышла за пивом, а нашли только одного, частично, нижнюю его часть, вместе с двумя ящиками пивных банок. Пивные банки, что характерно, были полностью пустыми, несмотря на то, что ни одна из них не была открыта, оставаясь герметично запаянной.       Одетые в броню и форму зимнего образца, вооруженные до зубов, злые и успевшие поверить во все то, что пересказывал им Андрей, они подошли к своей задаче так, как и должны были подходить к боевой задаче. Смеха над поставленной целью они себе уже не позволяли, несмотря на то, что их пригнали воевать с расплодившимися бродячими собаками. С тем, что когда-то было бродячими собаками. Впечатлившиеся атмосферой их городка спецы не кривились, выслушивая рассказы парочки переживших свою охоту догхантеров, каких заманили в засаду и долго, с наслаждением гнали через пустые дворы. А ведь было их изначально больше десятка, а не двое.       - Они не жрут яд, вообще никакой, не боятся ни шума, ни вспышки, ни вони репеллента, а еще они умны, вот реально умны. – Говорил ставший одноглазым и лишившийся обеих ног, как и части пальцев на руках совсем молодой парень. – Я клянусь, они действовали грамотнее, чем мы сами, отвлекли внимание, пожертвовали слабейшими из стаи, как приманкой, а после... а после сожрали нас.       У многих в глазах все равно оставался неискоренимый ничем скепсис убежденного материалиста, но не у Андрея, какой еще два часа назад выложил на стол протоколы с места обнаружения останков охотничков. И много других протоколов об обнаружении останков, включая детские – младшая школа рядом уже закрыта, но жизни целого класса малышни, решившей сбежать с урока, в снежки поиграть, ничто не вернет. А вот зарплаты и должности ответственных лиц, всеми силами замалчивающих трагедию до сих пор, еще можно было спасти, вот они и спасали. И ведь дети даже не в промзоне играли, на самой ее окраине, но псы уже давно потеряли всякий страх. Зато страх обрели люди, страх стал их постоянным спутником, страх и пронизывающий все естество холод, стылый и будто проникающий в кости, сводящий с ума, уносящий тепло даже у сидящих едва ли не жопой в костре.       Спецы всех услышали, несколько охотников, оперативно найденных и завербованных по приказу большого начальства тоже оказались включены в состав групп, пусть и на правах «делай что говорят». Ворчание командиров, какие не желали видеть посторонний и не натасканный на общую тактику личный состав в привыкших друг к другу отрядах, было подавлено прямыми и громкими приказами. Пусть даже приказы те были и весьма тупыми для не успевших пройти притирку на слаженность бойцов. И военная машина зашевелилась, выводя одетых в белое бойцов на смертный бой. Они хоть и были собраны да серьезны, но не до конца верили в ту серьезность, считали, что будут иметь дело просто с псами, только большими и злыми мутировавшими и зловещими. Но псами. Андрей сидел посреди разбитого на территории трубопрокатного заводика временного штаба, рядом с подполковником Точкиным, какой вел общее командование. Сидел, укутанный в несколько слоев теплой одежды, сжимая в руках здоровенную чашку с горячим, обжигающим даже, кофе.       Андрею было холодно.       Выстрелы, очередями и одиночными, со всех сторон сразу, явно указали на то, что бой уже начался, короткие и собранные команды Точкина в рацию, перемежаемые емким матом, словно оставались где-то на фоне. Кто-то сетовал на пургу, из-за какой не поднять вверх птичек с камерами, кто-то сухо записывал координаты контакта и ставил точку на разрисованной кучей заметок городской карте.       Но Андрею было холодно.       Так холодно...       

***

      Группа бойцов использует тепловизоры, отслеживая перемещение псов, но на веселый отстрел это не похоже, это вообще ни на что не похоже. Твари не просто прекрасно видят их в пурге, нет, они маневрируют, скрываются, используют складки местности и просто демонстрируют тот уровень умения в тактическое мышление, какое они от иных своих коллег по военному ремеслу не видывали. Твари смертны, Бес видел их кровь и трупы, громадные, невозможно здоровые для простых дворняг, какие-то искаженные, покореженные, уже и псами то не являясь. На их фоне Клим Федоровый Беспалов, прозванный Бесом в качестве постоянного позывного, понимал, что именно твари куда больше походят на бесов адских, чем любой человек, каким бы он ни был смертоносным.       Отряд теснит и преследует тварей, но те и не убегают, кружат вокруг, прячась за гаражами, строениями и плотными заборами, прячась во вновь поднимающейся все сильнее буре, в какой начинают сбоить их механически-электронные глаза. Одиночные выстрелы и скупые очереди раз за разом пронзают темноту, а из темноты отвечает злой скулеж, отмечающий попадания, да еще тишина. Твари не рычат и не лают, вообще не ведут себя как собаки и Бес, вольно или невольно, начинает признавать для себя давно уже понятую истину, какую просто боялся осознать – это и не собаки вовсе. Группа отстреливается, а еще гонит, гонит тварей на позиции Гранита и Кочета, какие уже заняли удобный упор, чтобы скосить огнем парочки ПКМов хоть стадо инфернальных гончих. И, как кажется Бесу, очень скоро это сравнение придется проверить.       Они стреляют, они наступают и гонят, загоняют противника, все легче и легче воспринимать собак, - собак блядь! - в качестве врага, а не какой-то насмешки, потому что шутка выходит не смешной. Слаженные действия команды опытных бойцов и то, что твари боятся выстрелов, боятся своей гибели, приводит к тому, что вся стая скользит в проход между двух полузаброшенных цехов. Вроде как их обычно сторожили какие-то мужики, чтобы не растащили наследие Союза на лом всякие ухари, да только пропали те сторожа. Кто-то на работу не вышел, кто-то просто пропал, только пятна бурые на снегу нашли. Им рассказывали это, поясняли за опасность грядущего столкновения, а ведь они поначалу не верили, поначалу смеялись и думали, что это их так разводят, шутку шутят, мол, как для новичков. Ну, и для острастки, ясное дело, пусть лучше трясутся, чем смеются и все такое.       Хрипят рации, связь все хуже, пурга все сильнее, а псы, казалось, вообще не обращали внимания на происходящее, словно видели сквозь тьму и снег, видели насквозь. Группа пристрелила сразу троих, не успевших скользнуть в проход, а после и бросилась следом, стремясь выгнать уродцев молчаливых под пули засадной группы. И не сразу они поняли, что замолчали рации, не сразу осознали, что окуляры тепловизоров и бесполезных в пургу ночников барахлят не у кого-то одного, а у всех. Бес прошел немало горячих точек, имел опыт противостояния различным любителям герильи и засадной тактики, потому и понимает, не глазами и ушами, а чутьем и подсердечным отчаянием, что это не они собак загнали, а те заманили их. Он орет, приказывает снять теплаки и стать в круг, а из окон, застекленных и темных, лезут в ореоле стеклянных осколков первые псы, и псов этих как бы ни больше, чем было видно изначально.       Стекла бьются, вылетают вместе с рамами, пропуская в бой громадные, - господи-боже, какие же они здоровые, - туши собак, какие даже не рычат, не скулят, не лают, лишь тяжело дышат, да рвутся вперед. Выстрелы звучат заполошным стаккато, они все не сговариваясь переходят с одиночных на полный автомат, стремясь не позволить пойти на сближение, стремясь убить до того, как умрут. Твари падают, одна за другой – пятая, шестая, седьмая. Восьмая сбивает Шныря всей массой своего тела, накрывает лицо орущего от ужаса стрелка своей пастью и просто сгрызает его вместе с костями, словно откусила мягкий пирожок, а не человеческий череп. Рядом булькает вырванной глоткой Репа, визжащего от ужаса Мишку утаскивают за ногу в темноту, а вторая лежит на снегу, четко различимая во вспышках дульного пламени.       Бес успевает схватиться за гранату на поясе, он помнит о приказе не применять ВВ в черте города, не превращать охоту на странных не-собак в натуральное побоище, а то воронки взрывов повредят общественному спокойствию, но собачки устроили побоище первыми. Он успевает схватиться за гранату, но больше не успевает ничего – в спину бьет невыносимо тяжелая туша, молча и не издав ни звука подкравшаяся к Бесу, а сам он перестает чувствовать ноги и все тело ниже пояса. В голове как-то отстраненно проносится мысль о том, выдадут ли ему пенсию, как получившему инвалидность во время боевых действий, или все-таки просто «во время несения службы». Эта мысль очень занимает его разум, достаточно сильно, чтобы заорал от ужаса он не сразу, а лишь пять секунд спустя, когда осознал, что его не ощущающие ничего ноги начали неспешно жрать.       

***

      Группа с позывным «Гранит» расположилась по уму и с полным комфортом, сказывалось то, что их непосредственный командир был по рождению сибиряком и большим специалистом по охоте на всякое зверье, включая хищное. Ну, браконьерство ему, конечно, вменить пытались, но все всех знают, все умеют договариваться, зато вот сейчас знания его пригодились. Считай, загонная охота на волков, только вместо тайги каменные джунгли. Точку они заняли удачную, в глухом отнорке-тупике, имея за спиной и по бокам только гладкую кирпичную стену, зато обстрел могли вести по немалой части промзоны, пользуясь возвышенностью и полной безлюдностью – захочешь попасть в гражданского, не найдешь в кого стрелять. Когда связь резко, как по волшебству, накрылась медным тазом, буря и пурга усилились на порядок, грозя сдуть тентовое покрытие и масксеть с их укрепленной точки, а следом начала барахлить вообще вся электроника, всем как-то резко стало ясно, что ситуация пошла не по плану.       Они пытались докричаться по рациям, а также начали постреливать в мелькающие в конусе обзора фигуры, в каких все меньше было собачьих черт, все больше чего-то вовсе инфернального. Гранит неплохо повоевал, отбил первый пробный и уже полноценный накат, объяснив псам-людоедам, что громадная скорость и живучесть, помноженная на полное отсутствие самосохранения, не поможет в бою против этих маленьких свинцовых шариков, разогнанных до охеренных скоростей. А потом на прикрытую шлемом голову Чудного упал кусочек кирпича. Маленький, буквально с мизинчик размером, отдавшийся звоном в голове, ибо упал свысока, так что сложно было не прочувствовать приземление обломка. А стоило только рефлекторно взглянуть вверх, как бывалый солдат ощутил, что волосы на голове встают дыбом, а в штаны вот-вот польется теплое.       Потому что попробуй не обосраться от ужаса, когда над твоей головой, всего в трех метрах от тебя, висят, вцепившись неправильными лапами в кирпичную стену, громадные псины, размером с телят. Висят, словно пауки, и смотрят прямо в душу, молча и без рыка. Он успевает заорать, предупредить Гранита, довернуть автомат и даже начать стрелять. А потом все эти псы, а их на стене было не меньше десятка, словно мух на несвежем мясе, резко стали повиноваться бессердечной гравитации, обрушиваясь на закрытую от любой атаки обычных зверей позицию и начиная незатейливо жрать орущих от боли людей. В их рациях слышны только шорохи и помехи, но кажется, словно оттуда тоже воет беспощадно холодный ветер, заставляющий кровь замерзать на снегу за считанные секунды.       

***

      Солдатики все такие на пафосе были, когда ушли в бой, прямо богатыри, пошедшие с половцами-печенегами бороться, и, судя по доносящимся выстрелам, там реально бой идет. Капитан полиции Иванов был человеком прошаренным, а потому искренне радовался тому, что он сейчас не там, не помогает приехавшим в город долбодятлам ориентироваться в незнакомых им лабиринтах промзоны, а тут, в почти уютном оцеплении. Людей отсюда и так почти всех вывели и эвакуировали, а те, кого не вывели, свалили сами – это в центре и спальных еще видны следы нормальной жизни, но окраины просто вымершими выглядят. Тут первыми почуяли полный пиздец и первыми принялись сваливать подальше от творящейся чертовщины. Иванов и сам бы свалил, но стоит, блядь, охраняет гражданское население, мысленно перечисляя, где именно он видел и население, и присягу, и долг. За ту зарплату, какую он получает, страну не защищать нужно, а еще и немножечко ей вредить!       Это не значит, что он расслаблен, нет, нихера, нихерашечки! На объемном пивном животе туго натянут бронежилет, автомат на пузе тоже заряжен и взведен, мощный фонарь просвечивает снежные сугробы, ища подкрадывающуюся мразоту людоедствующую. Да и припарковал служебный автозак он так, чтобы со спины не подойти, а напарник его хоть молодой да ранний и вообще лейтенант, зато умный, так что мотор не глушит и готов рвануть нахер в любой миг. Возможно даже рвануть, не дожидаясь, пока сядет в машину сам Иванов. Вопрос только куда рвануть – снегопад такой, что не видно ни зги, даже дорога понемногу перестала просматриваться. И сучий холод такой, что не помогало не то что кофе в термосе, даже добавление в тот кофе доброго армянского коньяка в приятном сердцу соотношении один к одному!       А выстрелы все идут и идут, шмаляют так, что даже сквозь пургу слышно. Чего-то сомневался уважаемый офицер полиции в том, что отстрел даже самых злобных собак потребует таких затрат боеприпасов, такого заполошного, захлебывающегося и постепенно замолкающего огня. Ну, или они тоже знают толк в списании неликвида, а еще предпочитают сначала высадить магазин, перезарядить и только потом проверить, не жива ли тварь еще парочкой контрольных выстрелов. Какой же, блядь, пердимоноколь творится с его родным городом! Как оно так вышло, что за пару месяцев уютное и вполне нормальное, если ночью по подворотням не бродить, местечко превратилось в какую-то боевую зону? Да еще и страшно бывало, что просто полный пиздец! Иванов до сих пор помнил, как ему ночью позвонила плачущая бывшая, умоляющая забрать ее и ребенка, - не от него, отчего и жена стала бывшей, - куда угодно, только подальше из квартиры.       Он тогда матерясь и плюясь отборным ядом, высказал ей все, что о ней, неверной блядине, думает, но поехал. Все же хоть и сука, но мужик просто не мог вообразить, что именно могло заставить горделивую дрянь позвонить первой и чуть ли не молить на коленях, пусть и через трубку. Оказалось, было и такое нечто, оказалось, зря он подумал, что она совсем ебнулась и нужно психушку звать. Посадил ее и малого, одетых в пижамные комплекты, в машину, включил печку и пошел вещи забрать, несмотря на вопли бывшей, какую всерьез собирался тащить к наркологу. Дебилизм же – утверждать, что их пытается убить мягкая игрушка, блядь! Может у нее, на почве развода, психоз появился, отчего в подаренном им большом плюшевом медведе она видела какого-то монстра?       Так он думал до тех пор, пока не зашел в незапертую квартиру и не увидел стоящего посреди прохода в спальню медведя. Стоящего, блядь. Как живой человек стоящего, и, он в том поклясться готов, эта мерзость еще и голову в его сторону повернула. В общем, не повез он ее к наркологу, завез домой, дал одежду и вещей на первое время, а утром отвез на вокзал, пусть едет к родителям, блядь гулящая. Он еще верил некоторое время, что ему тоже показалось, мол, настропалила его сучка, он сам распсиховался и увидел бредовый глюк. Но ведь пропали же куда-то потом все соседи по лестничной площадке его зазнобы? Он специально проверил, сначала для успокоения нервов, а потом уже чтобы не сойти с ума – просто тишина, две ячейки молодоженов и старый дед-одиночка пропали бесследно. Все эти странности продолжились, стали шириться, и вот уже Иванов не сомневается, что в ту ночь он избежал чего-то страшного, чего-то смертельно опасного.       Как, например, сейчас – только теперь не избежишь.       Впрочем, у него сейчас с собой автомат и табельный пистолет, а не только матерное слово, а потому, увидев какие-то подозрительные тени в ночи, он тут же стучит по крыше служебной машины, приводя автомат в боевое положение и направляя его в темноту. Лишь мигом позже темноту освещает фонарь, высвечивая две неспешно и осторожно приближающиеся через метель псины. Громадные, злобные, скалящие какие-то неправильные морды в злобном оскале, они явно не поластиться к его ногам пришли. Невольно у Иванова включились его полицейские рефлексы и, вместо мгновенного выстрела, он принялся говорить, пытаясь не то запугать, не то вразумить.       - Эсукабля! А ну, бля, стоять, встать, лечь, руки за головы, нахуй! – Бредовый и противоречивый приказ сорвался с его уст за секунду до выстрела, но тот выстрел отложило то, что псы на этот приказ отреагировали, чем окончательно выбили Иванова из колеи и остатков материалистического мировоззрения. – Мать твою перемать!       Собаки встали.       Они молча взяли и встали на задние лапы, как люди, только не люди, не людскими были их тела, пропорции, нелюдским было все! Да, блядь, они даже не были похожими на типичных оборотней из кинофильмов, нет! Просто собаки с неуловимо неправильными мордами, какие взяли да встали на задние лапы. Как люди. Почти как люди, но не люди. Из глотки Иванова вырвался только какой-то задушенный хрип и писк, а тело свело непреодолимой судорогой чистого ужаса, первобытного страха пещерного человека перед неизвестным. Он еще пытался заставить себя выстрелить, но осознал, что просто не может пошевелить и пальцем. А одна из псин делает неспешный, неровный и шатающийся шаг в его сторону и открывает пасть, издавая первый услышанный от них звук:       - Гав. Гав. Гав. – Это был не собачий лай, это были именно слова, как будто человек зачитал написанное прописью «гав», даже не пытаясь сделать его похожим на оригинальное звучание животного. – Гав. Гав. Гав.       Спасает ситуацию лейтенант, просто начав бить в клаксон и орать, отчего Иванов рефлекторно дернулся и вжал курок до упора, повинуясь какому-то первобытному инстинкту. В почти распавшемся от безумного ужаса разуме его не отложилось почти ничего. Он стрелял, вроде как, вроде как даже свалил одну из псин, выпустив в нее полный магазин. Вроде как из окна автозака стрелял Шурик, сваливая вторую тварь в шаге от Иванова, отчего та едва не выбила стекло машины. Вроде как молодой помог ему забраться в салон и дал по газам, сквозь снег, вьюгу, отсутствующую связь и не утихающую канонаду выстрелов погнав прочь из этого ада.       Иванов плохо помнил и был тому очень рад, каждую секунду жизни был рад. Не дожидаясь утра, бросив выданный ему автомат прямо на диване собственной квартиры, бросив туда же табельное оружие и форму, он погнал машину прочь из города. Почти без вещей, с минимумом наличности, выбросив телефон нахер, мужчина уезжал в новую жизнь. Подальше отсюда, подальше от этого снежного Ада, подальше от безумия, какое не хотело отпускать истерически хихикающего и скатывающегося в заливистый смех капитана даже сейчас.       Из-за смеха он пропустил момент, когда машина в темноте и снегопаде съехала с пути, вывалилась на обочину и чудом не перевернулась, но повредила колесо и погнула капот. Из-за смеха, какой никак не мог затихнуть, он не заметил, что из снежной пурги в свет фар вышла пошатывающаяся людская фигура. Он смеялся, когда фигура приблизилась к бамперу машины, смеялся, когда она приложила обледенелую ладонь к лобовому стеклу, смеялся, когда стекло стало покрываться инеем, когда падала температура, за секунды опускаясь до лютого мороза, смеялся, когда застыло последнее дыхание на его устах, обращая Иванова в окоченелую статую. В глазницах какой сверкали две маленькие льдинки, сияя огнями Авроры Бореалис.       

***

      В штабе шумно и душно, несмотря на мороз, несмотря на стылый холод в теле и душе Андрея, несмотря на растущий страх. Уже не нужны были навыки диванного генерала, чтобы осознать – охота на псов пошла не по плану, и дело не только в разом отключившейся связи, но еще и в заполошной и постепенно стихающей стрельбе. Охотничьи группы давят одну за другой, а сам штаб спасен только тем, что вокруг него хватает охраны, ведь здесь куча важных офицеров и просто шишек. Такие люди себя любимых без охраны не оставят, так что эта охрана сейчас может любоваться тем, как начальство и командование все сильнее скатывается в истерику. Особенно после того, как первые выстрелы зазвучали прямо за стеной, рядом с превращенным в штаб зданием.       Затащили в сравнительно теплое помещение первого раненного, окровавленного и присыпанного снегом, какой не таял даже в тепле, потому что все тепло выветрилось одним потоком ледяного сквозняка. Зазвучал приказ использовать гранаты и взрывы их оглушающе звучат в голове и ушах, пока Андрей лениво и спокойно попивает кофе. Ему ведь сказали сидеть и не мешать, нового приказа не дано, вот он и пьет, хлещет горячий кофе, мечтая подлить в него еще более горячего спирта. Пьет, но не согревается, лишь дрожит все сильнее, все громче орут уже совсем, оказывается, не крутые и не пафосные спецы из какого-то там секретного спецподразделения. Уже ничего ему не важно, уже настолько все остыло в нем, что он сам себе кажется трупом. Просто зачем-то еще шевелящимся, дышащим и размышляющим о превратностях злодейки-судьбы.       Раненный солдат понемногу шевелится, пытается сам себе поправить или снять наложенные турникеты, неуклюже стягивая с себя бронежилет. Забежавший за свежим ящиком с пулеметной лентой мужик только и говорит Лехе, чтобы он лежал, его и так еле вытащили, его и так почти утащили в темноту две особо злобные псины. Леха лишь ворчит что-то, неразборчиво и хрипло, неслышно в хлопках выстрелов. Андрей допивает очередную чашку кофе и нажимает на кнопку кофеварки, надеясь заварить еще одну, надеясь успеть ее заварить. Вместо привычного гудения, ощущаемого касанием к теплой поверхности машинки, а не ушами, лишь мигание огоньков да неразличимый в окружающей какофонии писк – зерна закончились. Андрей подумывает о том, не полезть ли ему в тумбочки, поискать свежих зерен, но он понимает, что сам закончится куда раньше.       Понимает взглянув в глаза успевшему сесть, упершись спиною в стену, Лехе, лицо какого, покрытое кровью и грязью, подтаявшим снегом, что застрял в «тактической бороде», кажется неестественно скривленным. И улыбающимся, улыбающимся совсем не правильной улыбкой, улыбкой неправильной. Андрей не знает и сам, почему он тянет руку к табельному пистолету, но его движение замечает один из командиров, безуспешно орущих в рацию. Замечает, а после переводит взгляд на улыбающегося Леху. И, что характерно, окрикнул и одернул он именно своего подчиненного, а не паникующего неясно почему Андрея.       - Леха, блядь, харе лыбу давить, или тебе укололи лишнего!? – Орет он, перекрикивая новую мелодию пулеметных очередей. – Что у тебя вообще с рожей, Леха? Леха!?       А вот Леха улыбнулся шире, еще шире, настолько широко, что щеки на лице просто лопнули, будто перетянутая на морозе резина. Лопнули, но крови не пошло, просто из-под тех заросших аккуратной бородкой щек вылезла щетина совсем неаккуратная, да и не щетина вовсе, а шерсть. И не лицо у Лехи лопнуло, если присмотреться, а сорванная наживо окровавленная кожа, как в сказочке про Красную Шапочку. Да и не Леха сейчас улыбался посреди штаба улыбкой в сотни острых зубов, пастью, что анатомически не может существовать на голове такого размера. Андрей даже не удивляется, не пугается, просто замерз весь его страх, замерз и вымерз с концами, а потому и бояться уже нечего.       Не за кого.       Среагировать кроме него успели еще двое, все же боевые офицеры, имелся если не опыт, то животная интуиция, но первые же выстрелы сменились воплями боли и агонии. Тварь просто выскользнула из снятой кожи и Андрей даже удивился, - оказывается, он еще мог удивляться, не замерзло то удивление, - тому, как вообще можно было этот момент пропустить? Как можно было не заметить эти рваные и окровавленные края кожи, небрежно накинутую одежду поверху той кожи, как можно было пропустить совершенно нелюдские пропорции тела, как, как, как? Тварь выскользнула из снятой шкуры, принявшись рвать и терзать, создание это было псом, псиной чертовой, без нормальных рук и ног, но все равно невозможно быстрым, слишком резким.       Заполошно стреляют автоматы за стеной, ведь твари дождались атаки изнутри, чтобы атаковать еще и снаружи. Тварь мечется в тесном пространстве, льется кровь, а Андрей, как-то равнодушно и спокойно продолжает стрелять. Тварь не уклоняется, но ее словно укрывает прозрачная дымка непонятного искажения, с какой стекают и пули, и касания, и только кровь, только людская кровь впитывается в шерсть, подпитывая эту дымку. Андрей не думает, не боится, ему просто и незатейливо холодно, он просто хочет, чтобы это все наконец-то прекратилось. Не задумываясь, не раздумывая, не пытаясь понять, он повинуется голосу своей интуиции и шагает вперед, прямо под клыки твари. Шагает, одновременно перекрывая ствол табельного оружия собственной ладонью, выпуская последний патрон прямо через собственную плоть.       Удар твари невероятно мощный, словно в него автомобиль врезался, но вслед за первым ударом не идет ни второго, ни еще какого, только вялое подергивание уже мертвой туши – пролетевшая сквозь ладонь пуля попала четко в глаз. Захотел бы повторить, так не смог бы! Боль чувствуется как-то отстраненно, словно и не с ним, что было эффектом не то всплеска адреналина, не то пронизывающего его всего холода. Вокруг паника, крики, вопли раненных и умирающих, но, вроде бы, теперь люди отбиваются и лезущие прямо из штаба военные, вооруженные и опасные, защищающие свои жизни, переламывают ситуацию. Даже самая важная шишка будет очень стараться ради общего дела, если от этого зависит ее жизнь, а ведь и зависит.       Андрей уже потерял немало хлещущей из простреленной кисти крови, очень сильно устал и слишком давно не спал, так что сначала ему показалось, будто он просто видит глюки – сверкающий непонятным и незнакомым, не виденным ранее, цветом, что отдаленно похож на бирюзу, шар возникает прямо над его головой, вылетает из плоти убитой псины призрачным маревом. Андрей знать не знает, что именно он делает и почему, он просто хочет, чтобы ему не было так холодно, а внутри шара пульсирует огонек истинной и такой желанной теплоты. Чуть прикрыв глаза и уже теряя сознание, Андрей Прохоров протягивает простреленную насквозь ладонь и касается сверкающего шара прямо открытой раной.       И, впервые за много дней, ему становится тепло.