9.

      Полезшие из разрыва на теле хмыря твари пребывали в объемном состоянии ничтожные мгновения, тут же притягиваясь, словно магнитом, к полу, стенам, потолку, дверному косяку и даже самой двери. К любой ровной и плоской поверхности, на какой тут же проявлялись картинками. Примерно такими же, как и та, какую он видел в квартире своих одногруппников, только эти были еще свежее, подвижнее, словно закачанные силой. Запылали тройкой ярких жемчужин Сосуды моющейся в душе Елизаветы Альбертовны, когда волна изнаночной мерзости докатилась и до нее тоже. Зашипел, аж треща от натуги лежащий в кармане саван, когда твари вместе и дружно посмотрели на Игоря нарисованными глазами, пытаясь не то просканировать, не то проклясть. На миг навалилась странная тяжесть, словно сам стал невесомым и плоским, словно сам вот-вот превратишься в картинку.       Ну да, его-то приняли за вообще неодаренного, ведь он как свернул свои обереги в замкнутую форму маскировки, так и не вылезал из нее, а на союзнице не стал этой настройкой заморачиваться, вернее, не в этой итерации наложения-снятия оберега. Вот потому его и попробовали не то пленить, не то сходу обратить еще одной тварью, плоской, сплющенной, живущей в двумерном мире, истово ненавидяще всех тех, кто имеет три измерения, желая таких рвать и терзать. Он ощутил на мгновение эту плоскость, эту чуждость бытия в подобном состоянии, а потом сияние сожгло морок и наваждение, вернуло сознание в оптимальное состояние. Не прошло и мгновения, как Игорь просто молча и незатейливо захлопнул дверь, отшагивая назад, но не для разрыва дистанции, а, скорее, не желая делать битву достоянием публики. А еще, будем честны, не желая позволить жителям дома познакомиться с плоскими уродцами более плотно, ему и почти погибших одногруппников уже хватило.       И ладно бы мелкий человечек сам шагнул, сбегая от опасной и могучей твари, так ведь нет! Этот наглый индивид схватил мудилу-дверь за воротник, белыми светящимися пальцами пронзая плотную и твердую плоть, вцепляясь в нее так, словно в обычную ткань. А следом он втянул урода за собой, чем вызывал даже не удивление, а натуральную оторопь у того, кто этой куклой управлял. Именно куклой, так как жизни в этом ходячем портале уже не оставалось, зато имелась воля, чья-то еще воля, какую Игорь нутром ощущал, давящая своим присутствием прямо из разлома в плоти. Эта воля текла вместе с вонью Изнанки, она пронзала сетью всех до единого картиночных уродов, она была подобна вязкому клею и слизи, что скрепляет всю эту толпу в единый и сравнительно эффективный механизм. В общем, она ощущалась даже без дополнительных сверхспособностей на повышенную интуицию.       А уж модифицированные глаза, стоило только подать на них капельку силы, что истекала из Сосудов, подобно тому, как эта сила подается на реагенты ритуального черчения, так в голове тут же возникли краткие образы-маркеры, описывающие его противников. Ну, прямо как в системной справке, хотя без справки, больше походило на оценку степени опасности и краткий дистиллят природы-сути. Так, большая часть картин, что расползались по стенам или пролезали через щели двери из подъезда, описывались как «Небрежный Абрис, нулевая Ступень, Оскверненный Тайным», но это больше про первых тварей, какие полезли из дверей сразу. Более поздние, вылезающие прямо на его глазах, были плотнее, ярче, опаснее и звались уже «Четким Абрисом, первой Ступени, Оскверненный Тайным», а мужико-дверь вовсе величалась «Хрупкий Мольберт, первая Ступень, Оскверненный Тайным».       Из душа раздался приглушенный крик в каком чудилось нечто, чего он от Елизаветы Альбертовны никогда не слышал, а мигом позже в поле зрения появилась она сама, вся в мыльной пене, прикрытая тонким халатиком поверх той пены надетым. Игорь был полностью сосредоточен на боевой обстановке и только благодаря этому, а также еще сильнее возросшим после прорыва на первую ступень характеристикам тела и духа, сумел не залипнуть на ничем не прикрытую грудь образа его подростковых фантазий, какая вывалилась из халата и теперь радовала мир своей красотой. Вместо залипания на сиськи, он просто и незатейливо ударил по человеку-мольберту ногой, прямо в бок, ломая на глазах костенеющее тело, прогибая корпус портала внутрь.       Там, в портале, нет ничего, только сплошная гладь бурлящих разноцветных красок, словно кто-то вылил те краски в одну емкость, но сами они почему-то не перемешиваются. И эта гладь от удара ноги не особо спортивного юноши, усиленного сиянием, аж замерцала. В ней появились нотки белизны, какие стали настоящим токсичным отравлением, поскольку краски тут же зашипели, а пролезающий сквозь портал абрис прямо на глазах словно выцвел, покрылся белыми пятнами и сдох, выпустив немного радуги. Повторный удар ногой, кулаком и даже лещ ладонью откалывали костяную материю рамы-мольберта, внося еще более сильный дисбаланс в портал, пока тот не треснул, пока тот не лопнул, окатив Игоря и окружающую обстановку потоком мерзости. Мерзость оказалась остановлена оберегом, просадив первый его слой почти на половину, причем выбран был тот из оберегов, какой Игорь настраивал на противостояние химическим и кислотным угрозам, проклятиям и температурным перепадам.       Ну да, сразу на все эти типы урона. Да, не так эффективно, как использовать единичную спецификацию, но у него слоев барьера всего пять, а не пять сотен. На счет температурных перепадов едва ли он угадал хоть немного, но проклятие и чисто химически-ядовитая мерзость в этой дряни однозначно отметились. Отбросив затрещавший костяной остов к самой двери, Игорь отшагивает назад, когда огромная картинка-тварь из доброго десятка абрисов нулевой и парочки таковых первой Ступени, вдруг резко застыла, словно задумавшись, уже почти обняв юношу своими множественными щупальцами. Лапы зверей, конечности людей и прочая фантасмагория сплелись в одном изображении-гибриде, так что опознать, какие образы стали основой коллективной твари было нереально. Он и не распознает, лишь отпрыгивает, мысленно благодаря союзницу за вовремя поставленную на паузу тварь. Отпрыгивает, а после берет в руки лопатку для обуви, легкую и пластмассовую, да и швыряет ее в центр твари, лишь секунду подержав в руках.       За эту секунду он сконцентрировал всю мощь сияния в кусочке черного пластика, проводя сквозь него всю свободную силу занятого сиянием Сосуда. Лопатка в одно мгновение стала не черной, а ослепительно белой, а Игорь даже успел настроить урон белизны на минимум физики и максимум энергетических поражений. Попал, что характерно. И с типом атаки тоже угадал, ибо от места касания лопатки пошли целые волны белизны, словно в стакан с водой каплю белой краски влили. Твари распались на отдельные фрагменты мгновенно, но только один, самый дальний абрис сумел пережить хотя бы первую секунду отравления белизной. Игорь оценил сей момент, даже поаплодировал себе же, а вот Елизавета не только оценила, но и экстраполировала, пихнув его в плечо и требовательным тоном приказала:       - Мне точно так же сделай! – Каким-то образом он сразу, сходу и четко понял, что она имеет в виду именно настройку функций сияния и, игнорируя первые дотянувшиеся до закрытых оберегом ног щупальца чернил, исполнил ее приказ. – А теперь повторяй за мной!       И она первой бросилась на стену коридора, начав... хлопать ладошками по картинам. Миг, позорный и очень длинный миг Игорь отчаянно тупит, прежде чем до него дошло. А потом он просто присоединяется к празднику. Хоп – и шлепок ладошки по ползущей на потолок женщине в рваном платье в горошек с лицом куницы, и та распадается на куски, разъедаемая белизной. Хлоп – и лопнула от касания летящая в ступе хрестоматийная ведьма, какая жрет детей, потому что из сумки ее, на плече висящей, видны куски ручек и ножек, из каких торчат кости и видны обрывки мяса. Шмяк – растекается лужей милый бегемотик с торчащими из него ножами, пилами и прочими острыми предметами, какой до последнего пытается метать в него эти чернильные снаряды, в момент атаки становящиеся материальными. Плюх – рвется, подобно шарику жевательной резинки, хитро прищурившийся подросток в свитере из паутины и с тонкими-тонкими зубами, будто из китового уса.       Твари ползли прямо на них, словно заговоренные, словно в них не было никакой иной цели, кроме как напасть на Игоря и Елизавету Альбертовну. Дикий контраст с тем, как описывал Юрий «свою» картинку, но тут, скорее всего, дело именно в мольберте-раме, какая служила для контроля тварей. Да и сами твари были напичканы силой, но, такое ощущение, попроще в сути своей, чем тот капитан-зомби. Новодел, так сказать, свежая и необученная партия агрессивных изображений, блин. Парочка Возвышающихся шлепали, топали ногами и подпрыгивали до потолка, задевая ладошками забравшихся туда тварей, пытающихся бить с дистанции. Чертов нарисованный амурчик лупил строго в глаза, падла этакая. Для оберега не опасно, но рефлекторно прикрываешься и дергаешься.       Твари и проклинать тоже пытались, целый ряд атак сожгло сиянием, когда они прошли оберег, как например трюк того странного мужика в костюме фокусника с огромным карамельным леденцом на палочке. На этом леденце была нарисована токсично-яркая гипнотическая спираль и он, как и Елизавета, на миг залипли на эту дрянь, прежде чем сияние выжгло эффект. Много у каких картинок были экзотические свойства, но козыри Игоря просто нечем было бить, ведь связка двух сияющих Скрижалей являлась той еще ультой, простите его все Боги обозримой Вселенной за дотерский сленг.       Честно говоря, больше всего урона ему нанесло присутствие Елизаветы Альбертовны, какая, конечно, тормозила самых быстрых тварей паузой, но ее не прикрытая распахнутым и едва не спадающим халатом мыльная грудь то и дело отвлекала. Добавьте сюда тесноту прихожей, где даже двоим разминуться бывает непросто, особенно во время активной физической деятельности. В общем, в тот миг, когда она, пользуясь ростом, подпрыгивала и била ладонью по ползающим там рисункам, он едва сдерживался, чтобы не вывихнуть себе шею.       Нет, он не извращенец, но как же они подпрыгивали!       Вверх-вниз.       Вверх и вниз.       К счастью, ничего не вечно, не вечен и запас тварей, какие на них напали, а после даже не попытались сбежать. Или, что возможно, они просто не заметили, как некоторые рисунки свалили в щели и трещинки, но думать об этом Игорь не хотел. Так или иначе, но в какой-то миг они оба, тяжело дышащие и ошалело оглядывающиеся оказались посреди разгромленной прихожей, где все было в пятнах воняющей Изнанкой краски, какая их тел даже не касалась, отталкиваясь оберегом и сжигаясь сиянием. С тихим треском зашевелился костяной мольберт ходячей разновидности, расправив пошире руки, словно пытаясь повернуться. В перекошенной и треснувшей раме снова забурлил чернильный портал, а из него раздался голос. Не мистический и страшный голос из глубин хтонической бездны, а старческий, ворчливый и дребезжащий, вполне себе человеческий голос.       - Еще встретимся, с-с-с-сука. – Это «с-с-с-с» он тянул не подобно Волдеморту из фильма, а по-человечески, как злящийся и пыхтящий от злобы мудила с одышкой. – Закончишь, шалава, как и те двое ушлепков. И ты тоже, мелкий говнюк. Знаешь, как сдохла ее прошлая команда, а? Я-то с их трупов портретик срисовал! Я их хорошенько расспросил! Знаешь, сосунок, что тебя, дебила, ждет, а?       Игорь не знал, но точно не хотел поддерживать диалог с явно неспособным атаковать, но желающим хотя б нагадить уродом. А еще ему было неприятно то, что Елизавета Альбертовна от этого голоса и его слов аж побледнела вся, выглядя, впервые с начала их общения, почти что напуганной. Он и представить не мог, что та бойня, в ходе какой ее напарники погибли, так отразится на бедолаге, какая доселе демонстрировала исключительное хладнокровие и собранность. И точно не хотел, чтобы женщину, какая столько хорошего ему сделала и с какой ему еще не раз бок о бок сражаться, пугал и морально давил какой-то продавшийся Изнанке зловещий хмырь.       Раз, и потраченные два сосуда активируют наложенный на всю прихожую площадный оберег, ровно по линии стен, замыкая в первую очередь энергетический след. Два, и он накладывает сияние на поднятую с пола лопатку для обуви, в этот раз другую, не пластиковую, а железную, но и такая сойдет. Три, и ставшая переносным источником сияния лопатка-граната перестает светиться, когда он делает то сияние максимально инертным и спящим. Четыре, и он просто бросает снаряд прямо в портал, а тот и пролетает в него, прямо на ту сторону, ибо на миг стал почти самой обычной лопаткой, без токсично-выжигающих свойств. Пять, и он прислушивается к себе, ощущая свою лопатку-сияние на расстоянии нескольких километров к юго-западу от текущего местоположения. Шесть, и он, не тратя и мгновения, активирует функцию подрыва в максимально активной фазе.       Из мгновенно схлопнувшегося пролома-портала успел ударить слепяще-яркий и твердый луч, оставивший на потолке прихожей уродливое рассечение. Игорь очень понадеялся, что оно не достало до верхнего этажа, ведь пара ладоней глубины там точно есть. А если и достало, то понадеялся на то, что соседи сверху уже успешно свалили из города и претензий им всем высказывать не станут. Еще мгновение, благо полных Сосудов хватает, и он накладывает новое сияние на доски пола в прихожей, добиваясь того, что вся краска начинает понемногу сгорать в незримом огне, шипя и выпариваясь подобно обычной воде на сковородке. Костяной каркас, кстати, тоже начал бурлить, оплывать, словно свечка восковая.       - Я направлю на вас большую часть потока тумана. – Он именно это уже и делает, пользуясь активной связующей нитью, искажая получение «экспы» настолько, насколько только позволяла Модификация первого ранга. – Вам бы не помешало поскорее поднакопить потенциала для Ступени, от этого очень хорошо переносить всякие потрясения выходит, да и думать я лично стал заметно быстрее. Кстати, я хоть и уверен в том, что мразоту эту я задел, но, если он выжил... вам бы переехать куда-то. Да и мне, наверное, тоже. А, и еще одно. Я как-то стесняюсь сказать...       - Что именно ты желаешь сказать? – Ровным и спокойным тоном, в каком чуялось огромное напряжение и даже страх, уточняет женщина, пока он старательно смотрит в стену, а не на нее, отчего та все сильнее мрачнеет и напрягается, будто бы верит в то, что он сейчас ее пошлет и скажет, мол, разбегаемся, поскольку ваши приключения для меня слишком крутые. – Я внимательно слушаю и готова обсудить вопрос любой разумной компенсации...       - Елизавета Альбертовна! – Он прерывает ее, исключительно потому, что видок у женщины таков, будто она ждет, что он с минуты на минуту начнет ее убивать незнамо за что. – Прикройтесь, пожалуйста!       Судя по ее реакции, она одновременно испытала неимоверное облегчение, - с чего вдруг, он спрашивать не рискнул, не желая показаться невежливым, - легкую тень смущения и изрядную долю ироничного веселья. Но да, она прикрылась, запахнувшись в халат, а после прислонилась к стене и принялась лихорадочно впитывать направляемый к ней радужный туман. Игорь старался его побольше ей отправить, но, учитывая то, что большую часть тварей уничтожил именно его вклад, то даже с учетом намеренного перекоса, у него не вышло взять меньше, чем треть тумана. Можно было и сильнее перекосить разделение долей, но тогда у нее бы ничего не прибавилось, он бы лишь себя самого лишил свободной и честно заслуженной экспы.       Так они и стояли несколько минут, ожидая не то визита соседей, не то прихода пытающегося взять их силком спецназа, не то еще чего-то. О чем думала Елизавета Альбертовна, он знать не знал, а она мыслями не делилась, но сам юноша пытался перестать краснеть, вспоминая, как колебались в движении ее громадные груди, увенчанные напрягшимися от холода вишенками темно-розовых сосков, край ареола даже сейчас проглядывал из-за полы не до конца запахнутого халата. Старался перестать думать о том, как же красиво они подпрыгивали – вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз...       

***

      - Твоя спальня налево, а мне направо. – Деловито указывает Елизавета Альбертовна, стоило только им войти в квартиру и сбросить на пол неудобные сумки. – Интернет должен быть оплачен, пароль от Вайфая на листке, листок на кухонной двери. Располагайся, чувствуй себя, словно дома.       Звучало иронично, если учесть тесноту и скромность обстановки, какая не шла в сравнение с качественно обставленной квартирой его напарницы. Все же эта жилплощадь официально принадлежала уже семь лет тусующей в Испании бывшей коллеге Елизаветы, а не ей самой. Женщина добросовестно оплачивала коммунальные услуги и поддерживала дом в порядке, держа его в качестве запасного варианта на тот случай, если жить по официальному адресу стало бы нежелательно, а то и попросту опасно. Ну, как сейчас. Как она сама сказала, у любого хорошего юриста должно быть место, где сможешь пересидеть недельку другую, провести незадокументированную встречу или хранить важные документы, пока в офисе орудуют люди в масках. А даже если такой и нет, то только потому, что юрист неопытный и еще не нюхавший пороха тяжкого труда своего.       Собрались они быстро, не став дожидаться утра, ведь гарантии того, что удар лопаткой для обуви убил портретиста чертового, не имелось. Как не имелось точных координат его логова – как ни старался Игорь, но он смог локализировать лишь направление и очень примерное расстояние. Где-то за бульварным проспектом, вдоль неисчислимых улочек и переулков, причем неясно даже, была то многоэтажка или частный дом. Искать там одиночную и не привлекающую внимание лежку можно было до упаду и немного после него, особенно если вас всего двое. Да-да, Евгений все никак не отвечал, сообщение даже не было отмечено прочитанным. В иной ситуации мог бы помочь интернет-поиск, просто чтобы проверить, не видали ли где разрушительного взрыва с белой вспышкой. Только вот в последнее время сеть фурычила откровенно хреново, а местные новостные порталы, группы и паблики просто перестали работать или оказались заблокированы за распространение незаконного контента.       Город все сильнее переходил на осадное положение, патрули уже через каждый проулок в центре стояли, окраины превращались в зоны расположения солдат из ближайших и не очень военных частей. Выстрелы, причем не только легкого оружия, слышались регулярно. Проблемы с отоплением и электричеством тоже множились, люди больше даже не разъезжались, а старались из города тупо сбежать, кто как может. В центре тут и там возникали пункты гум-помощи, где помогали обогреться или зарядиться тем, у кого нет тепла и света. Местные и не очень депутаты, ясное дело, на этом категорически пиарились и запрещали наливать чай да кофе, если на кофе-машине не будет наклеено логотип правящей уже какой год партии. Ну, в общем, чистая классика. Ах да, еще из всех утюгов, какие еще работали, говорилось о готовящейся эвакуации, о том, что нужно уезжать, о климатических аномалиях и рекордно высоком количестве нападений диких животных.       Ситуацию с мистикой всякой отчаянно загоняли под сукно, но нечто все равно просачивалось, не выходило обойтись без утечек, как ты ни перекрывай каналы связи. Возможно, помочь могло бы полное уничтожение связи в городе, но принимающие решения индивиды явно боялись паники. Ну, или просто еще слишком мяли яйца, следуя извечному и неискоренимому «кабы чего не вышло».       Уставшие и вымотанные нервотрепками, двое Возвышающихся едва смогли затащить свои спешно собранные вещи в холодную квартиру, а после отмокнуть поочередно в душе, причем Игорю вода досталась едва теплой. Пару раз их останавливали, спрашивали за причины поездки и требовали каких-то там документов. Везло им в том, что солдаты на постах сами явно не очень понимали, чего они там требовали, потому что Елизавете каждый раз удавалось соскочить на сказочку о том, что она, дескать, забирает к себе племянника, ибо у него в доме тепло пропало. Игорь, имеющий вид несчастный и сонный даже без лишнего притворства, только кивал подтверждающе, после чего их пропускали и приказывали не шастать по темноте и вообще не шастать. Ну, лучше пусть им попадаются ротозеи, какие даже паспорт не проверяют, чем реально дотошные служаки с записной книжечкой наперевес.       - Нужно что-то с этим делать. – Только и сказал он, сидя в старом, но мягком кресле, тиская в руках чашку крепкого и горького, несмотря на сахар, черного чая. – Еще немного и мы тут застрянем или не сможем выехать так, чтобы без подозрений в наш адрес. Я уже рассказывал про того мудака с ручным Возвышающимся, какой проверял квартиры, но могут и еще чего придумать. Нужно закрывать вам Ступень, Елизавета Альбертовна, а после выбираться отсюда. Что там со Ступенью, кстати?       - Чуть больше восьми сотен из тысячи. – Мрачно и бесстрастно ответила она, взглянув в себя расфокусированным взглядом. – Потрясающий рост, юноша, моя искренняя тебе благодарность. Твою точку зрения я тоже разделяю, особенно учитывая твой Дар и возможность развивать Скрижали сами по себе, но все равно кажется ошибкой бежать отсюда. Здесь сходятся все линии, здесь наше будущее, каким бы оно ни было. Или же во мне говорит жадность, помноженная на спешно возникшую адреналиновую зависимость.       - Художнику нужно как-то рот заткнуть все равно. – Высказывает он очень неприятную тему, замолчать какую все равно не выйдет. – Если он взаправду сумел разговорить мертвецов, узнав от ваших погибших напарников то, что знали они, то это плохо. Он знает, где вы жили, знает вашу внешность или даже имя. Имея минимум мозгов и немного денег, уже одного адреса хватит, чтобы найти ваши данные. Да и мои тоже, если честно.       Молчание тяжелым одеялом укутывает побитую временем гостиную, пока каждый из них думает о своем. Игорь гипнотизирует взглядом ковер на стене, прямо красу и гордость всех советских настенных ковров, Елизавета Альбертовна смотрит в чернильно-черное окно. В какой-то момент перестали работать фонари уличные, но он не может вспомнить, когда именно это случилось. Они оба уже обсуждали это, еще пока собирались, оба понимали, что искать художника все-таки нужно. Оба очень не хотели рваться в бой только вдвоем, а никого из знакомых ему коллег сыскать так и не получилось. Значит, придется прочесывать тот район, в каком он почуял свою бомбу-лопатку перед детонацией. Ну, это в худшем случае, ведь Елизавета Альбертовна тоже сделала несколько звонков старым знакомым, ища информацию о том, где именно может проживать или прятаться съехавший с дому безумный художник.       Они ведь изначально разгромили его мастерскую, где он торговал своими работами, порою отдавая вовсе забесплатно. Потом уже, разломав заправляющую там дистанционную куклу-мольберт, втроем отправились на его квартиру, ведь несложно было узнать адрес сего индивида для кого-то, имеющего связи Елизаветы Альбертовны. А вот там, на давно, уже не меньше месяца, заброшенной квартире, они попали в весьма неплохую засаду – замаскированные под узор на обоях портретные рамы обернулись порталами-проломами, да и из соседних квартир тоже полезли абрисы, накрыв двух боевитых товарищей Елизаветы, которая, как и полагается сенсору, шла последней и потому сумела вырваться. И то, не без ран, не без потерянной крови, не без влитой через удар когтистой лапы смертельной дозы энергии Изнанки. Еще очень повезло, что ублюдок не умел атаковать через кровь, ну, или капать та кровь начала уже в машине, изначально впитываясь толстым пуховиком.       Они проговорили еще довольно долго, Игорь даже задремал под конец, а после разошлись по своим спальным местам, причем Игорь был уверен, что оба станут спать с оружием под рукой. В этом доме лопатка для обуви была длинной, с полметра почти, сделанной из тонкой полоски стали – случись что, урон от такой даже без накачки сиянием может стать фатальным. У женщины же оставался ее пистолет, с каким она тоже спит хоть и не в обнимку, но держа его рядом, на тумбочке. Валяясь в кровати и смотря в темный потолок, Игорь думал о том, что он, в принципе, весьма везучий индивид. Просто потому, что все, кто были бы менее везучими, на его месте умереть успели бы раз десять, не помогли бы никакие суперсилы. А он жив, здоров, на свободе еще и вступил в союз с превосходной напарницей, да еще и повидал ее большие голые сиськи... последняя мысль прямо вышла какой-то квинтэссенцией испанского стыда и кринжа сразу.       Впрочем, подуманного не раздумать и в голове Игоря раз за разом стали проматывать моменты общения с Елизаветой Альбертовной, в каких он мог оценить ее внешность, ее фигуру... Он вертелся на месте, не в силах уснуть, борясь теперь не с тревожными мыслями, а с внезапным возбуждением. Кутаясь в свежую постель, то раскрываясь, то обратно накрываясь, он пытался изгнать из головы настойчивые образы, да только не получалось. Покосившись глазами в сторону открытых дверей, - они их оба не закрывали, опасаясь не услышать тревожный звук или еще что-то, - юноша потянулся рукой к смартфону, сгорая при этом от стыда. Судя по мельканию света в комнате напротив, женщина о какой он сейчас думал всякие пошлости тоже не спала, но он был уверен, что она не обратит на издаваемый им шум никакого внимания, да и не будет он шуметь.       Открыв архив сохраненных ссылок в месседжере, он собирался выбрать какую-то подходящую кинематографическую композицию, с удивлением отметив несколько недавно сохраненных файлов. Видимо, он их себе закачал и забил в память, чтобы поглядеть потом. Он, хоть убей, не может вспомнить, когда именно... а, нет, точно, как раз пару дней назад, после повышения яркости Скрижалей. Открыв первый файл и врубив звук погромче, Игорь пробует отстраниться от мыслей, смотря на нехитрый сюжет в каком женщина-психотерапевт гипнотизирует пациента и следом скачет на нем верхом. Или, вот, волшебница-гадалка, очаровывает магией зашедшего узнать свою судьбу парня, убеждая его в том, что именно она и есть его судьба, а теперь пусть он под стол лезет и полижет ее волшебную киску. Еще файл, теперь уже комикс, в каком молодого ученого-археолога взяли в плен несколько дикарок из джунглей, подчиняя его колдовством вуду и делая племенным бычком. Рассказ с иллюстрациями, в стиле этакого викторианского маго-панка, в каком весьма грудастая милфа в пышном корсете, отдаленно похожая на Елизавету Альбертовну, подливает любовный эликсир молодому принцу.       Еще, еще, еще...       Игорь сам не замечает, как проваливается в «сюжеты» все сильнее и глубже, просматривая почти забитую память телефона с живым интересом. Одеяло сброшено на пол, сам он уселся на кровати и даже не пытается скрывать своих дейсвий, благо Елизавета Альбертовна его не слышит, не видит, не понимает, что именно он делает. Даже если она и зашла в его комнату, поискать какие-то вещи в шкафу, он может не прекращать смотреть, не прекращать то, что он делает, потому что она не видит его действий. Вот если бы видела, тогда да, тогда со стыда можно было бы умереть, но она не видит, и он продолжает сжимать себя сквозь ткань трусов, словно пытаясь поиметь тех женщин на видео, на картинках, в рассказах. Властных и коварных, грудастых и красивых, опытных и взрослых женщин.       - Спасибо, извини, что разбудила, Игорь, спокойных снов. – Она прощается, останавливаясь в дверях и смотря куда-то еще, не на него, а он только и может, что промычать что-то в ответ, продолжая надрачивать и читать очередной «шедевр» чьего-то извращенного разума. – Ты в порядке, вообще? Дышишь как-то странно?       Ох, да если бы она только знала причину! Если бы только видела, но он не имел права показать себя перед ней таким извращенцем, неспособным перестать рукоблудить даже в одной с ней комнате. Кое как отведя взгляд от экрана он смотрит на стоящую в дверях и глядящую прямо не на него женщину, одетую только в тонкую майку и пижамные шортики, видит, как майка обтягивает ее грудь, как просвечивают стоящие на холодном воздухе соски, как ее ладонь совершенно точно не гладит одну грудь, пока вторая не скрыта под шортами, двигаясь в характерном ритме. Он видит ее нигде не прикушенную в оргазме губу, не чуть закатившиеся глаза, не заалевшие щеки, видит и не выдерживает, ибо не железный же все-таки.       - Н-нет, все в п-полном п-поря-я-я-я-я-дке. – Оргазм не внезапен, он буквально долгожданный, Игорю даже странно, что он раньше не кончил, выплескивая семя прямо в ткань так и не стянутого белья, выплескивая, казалось, вместе со всеми оставшимися силами. – Тут просто... душно немного... но уже все хорошо. Хорошо...       Он засыпает под ее внимательным взглядом, какой, конечно же, не видел его оргазма, ведь она так и не поняла ничего, но ему где-то в глубине души даже хочется, чтобы она видела, чтобы знала, насколько он ее желает, как сильно хочет ее мягкого и такого красивого тела. Уже закрывая глаза, он, конечно же, видит, как она не наклоняется к нему, не собирая небольшим платочком немного вязкой белой массы, пятно какой возникло на ткани свежих трусов. Игорю так хорошо и спокойно, как наверно не было уже очень и очень давно, с самого начала всего этого странного безумия, с шарами Уделов, таймерами конца света и прочей херней.       Миг, и он спит сладким сном.       Очень, очень сладким.       

***

      Сон невероятно подробен, Игорь видит его так четко, как невозможно и вообразить, сон кажется даже реальнее реальности, как бы это абсурдно ни звучало. Игорь видит сон, но он его не видит одновременно, словно наблюдая со стороны за самим собой во сне, от третьего лица, словно зависая в золотистой паутине, невесомой и незаметной, да только в каждой ниточке таковой паутины силы в сотни и тысячи раз больше, чем в самом Игоре. А нитей тех, казалось, неисчислимые мириады, но Игоря-который-осознает-сон они не столько связывали, сколько поддерживали, укрывали в плотный кокон, что казался ему надежнее тысячи щитов. Игорь видит комнату, словно деловой кабинет в юридической фирме Елизаветы Альбертовны. Собственно, именно им эта комната и есть, а в ней сидят двое – Игорь-который-не-знает-что-спит и сама Елизавета Альбертовна собственной великолепной и грудастой персоной.       Они говорят, вернее, говорит она, а он слушает, ибо она – его непосредственная начальница, а он – подчиненный, потому он слушает ее, запоминает ее слова и, при нужде, отвечает на задаваемые вопросы. Отвечает крайне подробно, не скрываясь, словно разучился лгать, словно не видел причин для лжи. Она говорит, а он соглашается, признает ее главенство, право командовать – ей не нужно убеждать, он и так с этим согласен к ее немалому удивлению и удовлетворению, так что этот этап проходит быстро. Но разговор продолжается, смещаются темы, она расспрашивает о его жизни и планах, а он, как и раньше, искренне и послушно отвечает. В какой-то миг одна из незримых золотистых нитей, что были будто бы частью Игоря, касается затылка спящей-но-говорящей женщины, и та приобретает немного задумчивый вид. Словно чего-то хочет, и при этом сама же стесняется желаемого, стесняется, но не отказывает себе в удовольствии исполнить свое желание.       Они начинают говорить на темы куда более непристойные, она спрашивает его о личной жизни и личных вопросах, на какие обычный Игорь бы не ответил, уж точно не так легко и откровенно. Какие у него были девушки, нравились ли они ему? Сколько раз он дрочил, вспоминая ее обнаженное тело, увиденное тогда, еще в далеком детстве? Как часто он вообще онанизмом наслаждается, под какие видео или картинки, какие рассказы любит читать, а ведь она угадала, что он почитывает подобную прозу? Как он отнесется к вот такой, например, фантазии? А вот к подобной? Он бы хотел увидеть в этих фантазиях именно ее? О, тогда давай она их ему покажет, пусть он сам там побывает.       Ниточка золота касается ее еще раз, Елизавета замирает, закатывая глаза и расстегивая деловой костюм, какой поддается ее действиям так легко, словно вообще весь сон ей подвластен. Вот она уже обнажена, дает смотреть на свои груди, дает их касаться, качает их перед лицом восторженно дрочащего Игоря, позволяет целовать и облизывать соски. Только пусть он желает ее, слушается ее, думает о ней, пусть не стыдится этого, пусть такое желание кажется ему нормой. Последнее спящий юноша принимает удивительно легко, он и сам рад слушаться ту, кто знает, как именно надо, сам рад подчинится ей, сбросить с себя ответственность. А если за это еще и дадут смотреть на эту мягкую, большую и манящую грудь, то это выигрыш вообще во всех отношениях.       Елизавета Альбертовна только закатывает глаза от таких слов, а мигом позже вжимает юношу в обнаженную грудь, закатывая их окончательно из-за внезапно нахлынувшего оргазма. Ей с каждым мигом все больше и больше нравится эта беседа, нравится то, как послушен ее воле этот милый мальчишка, нравится играть с ним, соблазнять его, манить и дразнить, обещая награду и таки позволяя ее достигнуть. Это желание постепенно вытесняет более прагматичные и расчетливые мысли из ее головы, но вытесняет, конечно же, не до конца. Она сама не замечает, как все сильнее испытывает смесь странных чувств к своей послушной и не сопротивляющейся даже ее воздействиям игрушке – она готова была переписывать, изгибать или даже ломать, но мальчик сам рад отдать контроль и не пытается оспаривать ее главенство даже в самом малом.       Сцена в кабинете становится все разнузданнее, откровеннее, из одежды на Елизавете Альбертовне остаются только чулки с подвязками да накинутая поверх обнаженной груди распахнутая рубашка. Игорь целует все ее тело, покрывает касаниями губ всю ее, от босых ступней до нежной шеи, стает на колени и лижет ее лоно, доводит ее до исступления. Нет, он не какой-то там великолепный любовник, весьма неопытный и неумелый, не чета привычным партнерам, но ее заводит власть над ним, заводит возможность приказать, возможность сказать ничего не значащий набор слов, чтобы юноша начал делать то, что она желает, чтобы он даже не осознавал неестественности ее приказов и своих, только своих желаний, потому что он и сам, в глубине души, был совсем не против оказаться в своем нынешнем весьма пикантном положении.       Эта власть, эта страсть, эта жажда уносят ее на крыльях сладости, уносят все оставшиеся попытки обмануть саму себя и доказать, что она просто хотела сделать себе послушный инструмент, что она ничего к мальчишке не испытывает. Потому что она, - ей даже страшно это признавать, страшно перед самой собой, - не может и не хочет позволить Игорю стать еще одной мясной куклой, лишенной разума и воли, она не хочет, отчаянно не хочет оставить его умирать, прикрывая ее отход. Потому что нет в ней привычного и всегда сопровождавшего ее путь циничного прагматизма, готовности жертвовать. Есть жажда власти, есть готовность принимать решения, не спрашивая чужого мнения, есть четкое намерение загнать мальчишку под пяту и заставить ту пятку в наслаждении целовать. Но есть и забота, есть желание оберегать и подарить самое лучшее, держать рядом с собой и, забравшись на вершину власти, умостить его у своих ног, у самого подножья великолепного трона.       Нити золота касаются ее, касаются головы, всего тела, впиваются в напряженные соски, оплетают пальцы рук и ног, ласкают ягодицы и пронзают иглами полный страсти бутон ее цветка. Елизавета Альбертовна сама кончает, командует кончать мальчишке, какого она подчинила, приворожила, какого обманула и чьей доверчивостью воспользовалась, желая обладать им и защитить его, желая опутать его разум сетью команд и внушений, но, в глубине души, желая, чтобы он любил ее искренне и без всяких обработок. Они лежат прямо на столе кабинета, что давно превратился в шикарно обставленную спальню, да и не стол это, а мягкая кровать с балдахином и одеты они не в рабочую одежду, а только в собственный отсутствующий стыд и шелка простыней.       Она улыбается ему, смотрящему перед собой невидящим взглядом и мерно дрочащему, не отрывая глаз от сосков на ее груди, гладит его по лицу, а после целует, так нежно и трогательно, как не целовала раньше вообще никого. Миг слабости, какой она себе позволяет, проходит без следа, в ее глазах опять лишь властная сталь да несгибаемая воля, с какой женщина командует собственноручно созданным сном, меняя очередные декорации. Исчезает постель и двое любовников на ней, исчезает все, лишь темнота, уютна и всеобъемлющая, остается на их месте. Темнота, да видимые только Игорю-какой-лишь-наблюдает нити чистого золота.       Смена декораций, теперь это какой-то склад, где они вдвоем только что закрыли очередной пролом на Изнанку и теперь делят добычу. Среди той есть образцы, какие идеально подойдут им обоим, но Елизавета Альбертовна просит отдать всю важную добычу именно ей. Просит и тянется руками к вороту немного неуместного свитера, под каким, похоже, ничего больше, словно намереваясь оттянуть вниз его ворот. Только руки ее замирают, когда Игорь просто соглашается с ее просьбой. Женщина улыбается, чуть покраснев, словно стыдится чего-то, только не признаваясь в том собеседнику, а после взмахивает рукой.       Те же декорации, та же добыча, только Игорь-спящий не помнит прошлой итерации этой беседы, а в этот раз Елизавета Альбертовна указывает на то, что заберет вообще всю добычу, часть из нее продав за реальные деньги. Игорю это не по нраву, ему и самому нужны те же метки доблести, но он вспоминает, сколько хорошего сделала эта женщина ему за всю жизнь, сколько раз помогала, выручала деньгами или советом, и он все равно соглашается. Собеседница опять убирает руки от ворота свитера, складывая их под грудью и уже откровенно раздраженно сдувает с лица выпавшую прядь каштановых волос, резко взмахивая ладонью, словно стирая всю сцену и кусок нереального мира одним движением руки.       Забытые, но не изменившиеся декорации и точно та же ситуация, но теперь женщина давит еще сильнее, указывает на то, что отныне вопросом добычи занимается только она, а он просто принимает те части ее, какие она ему даст сама. И в ближайшие пару месяцев работать они станут на усиление ее умений и Ступени, а не на Игоря, ведь тот и так достаточно силен. Он не в восторге, но понимает ее правоту, а также помнит все то добро, какое она для него сделала и потому кивает, соглашаясь. На лице Елизаветы Альбертовны, какая так и застыла с пальцами, ухватившимся за ворот свитера, совершенно нечитаемое выражение, в каком нетрудно увидеть нечто вроде «ну да, ну да, пошла я нахер», хотя Игорь-спящий не понимает, с чего она такое лицо состроила. С рычащим каким-то матом, - он от нее никогда мата и не слышал ранее, - женщина буквально в клочья разрывает сон, позволяя юноше повисеть в темноте чуть дольше.       Новая сцена – какая-то светло обставленная кухня, посреди какой сидят, выпивая кофе, Игорь и его начальница, одетая в свободное платье с широким воротом. Юноша старательно не косит глазами в декольте собеседницы, когда она просит его приготовить ей пару бутербродов и новое кофе. Игорь только кивает, молча вставая и начиная делать перекус, не видя, как женщина выдыхает сквозь сжатые зубы, будто чем-то очень взбешена. Сцена мигает и теперь она просит помыть полную раковину грязной посуды, потому что не ей же тревожить усталую после работы спину, верно? Игорь устало выдыхает, явно хочет что-то сказать, ведь он помнит, что в этом сне мыл посуду весь прошлый месяц и они договорились, что в новом месяце уже не его очередь. Но он все равно встает и поворачивается к женщине спиной, начиная большую чистку. На лице его собеседницы виден подергивающийся глаз, а также легкое бешенство, густо замешанное с каким-то умилением и задумчивостью.       Сцена меняется, теперь Игоря просят помочь с уборкой, а он помогает, отмена сцены, хлама вокруг больше, а он снова помогает, отмена сцены, еще более искаженный сценарий, но он выполняет просьбу, не дожидаясь, пока та превратиться в приказ. Елизавета Альбертовна, казалось, хотела бы закурить, но вместо этого она вдруг улыбается, словно лампочка над головой вспыхнула, словно золотой нитью навеяло ей нужную мысль. Новая сцена творится куда быстрее, она использует совсем недавно разрушенный сон, в каком Игорь-спящий уже помыл посуду и потому женщина прижалась к нему сзади, позволила ощутить тепло своего тела и мягкость груди. Она благодарит его, дает ему полапать свое тело, стягивает вниз ворот платья, вываливая громадную грудь перед его лицом и давая немного ее поцеловать. Это ведь норма, что она так его благодарит, верно? Он всегда может попросить от нее подобной милости за ту или иную услугу, не так ли? Она всегда ему позволит, если только возможно, никогда не откажет.       И это верно и в обратном тоже!       Сцена на складе, возле закрытого пролома, но теперь он вежливо просит оставить одну из лампад и пару меток для него, а Елизавета Альбертовна согласна, если он, конечно же, расцелует соски на ее грудях, по сотне поцелуев на левый и правый. И он, краснея и смущаясь, начинает целовать, пока она, нежно и неспешно, гладит его пах через одежду, добиваясь того, чтобы он буквально терся об нее в имитации полового акта к концу «оплаты», спуская прямо так, не раздеваясь, расплываясь в довольной улыбке, стыдясь своих желаний, но зная, что она его не презирает, а лишь легонько подразнивает игривой насмешкой. Новая сцена, где стоит Игорь на коленях, покрывая нижние губы начальницы нежными поцелуями, благодаря ее за то, что она прикрыла в бою. А после уже она позволяет задрать на себе платье и взять ее сзади за то, что он прикрывал в том бою ее саму, позволяет положить себя спиной на стол, раздвинуть ноги и трахать, покрывая поцелуями задранные вверх ступни.       Новый сон, Игорь роется в шкафу, пытаясь найти нужную ему вещь, ориентируясь на очень неполные описания, но вместо этого находит только белье Елизаветы Альбертовны, а та, будучи с ним на громкой связи, говорит бессмысленный набор слов, после каких Игорь понимает, что это отличный шанс сбросить напряжение. Ускорение сна, и она застает его почти голым, с темно-синими трусиками на лице, обернувшим член в трусики белоснежно-белые, уже несколько раз кончившим. И он, дико стыдясь своей вспышки такой понятной и логичной, но все равно постыдной страсти, тут же принимается извиняться, а женщина принимает его извинение только сев ему на лицо, а после и оседлав его, принудив смотреть на ее скачущие груди, смотреть и не кончать, пока она сама не кончит трижды.       Сцена, сцена, сцена, сцена...       В какой-то миг сон сменяется на жаркий бой, они оба сражаются, оба отступают, оба не успевают отойти преследующих их сотен тварей. Встает выбор – он или она, а Игорь, как и положено защитнику и Знаменоносцу, молча встает перед ней, давая ей шанс на отступление, надеясь на свои обереги и везение. Потому что иначе он поступить бы не смог... да и толку то, даже пожертвуй он Елизаветой Альбертовной, если она не сможет задержать эту толпу в бою достаточно, чтобы он ушел. Это не «он или она», это просто «он или они оба». Сцена словно застывает, замирает и сам Игорь-спящий, только Елизавета продолжает двигаться и осознавать этот сон. Она подходит ко вставшему перед ней юноше, а на лице ее какая-то совершенно безумная смесь эмоций.       Она гладит его по волосам, а после решительным решением разрушает сцену со смертельным выбором, причем разрушает напрочь, снося ее ко всем чертям, а не готовясь перестроить. Они висят в теплой темноте, Елизавета Альбертовна смотрит на спящего-Игоря, а Игорь-наблюдающий смотрит на них. На то, как снова касаются тела женщины несколько золотых ниточек, после каких она улыбается веселой и немного смущенной улыбкой, прикусывает губу и начинает творить новую сцену. В этом сне Игорь понимает, что в его руки попал особый тип добычи – настоящий амулет для контроля разума, какой можно применить на Елизавете Альбертовне... и он просто отдает этот амулет женщине, прося быть осторожной с этой дрянью. Елизавета Альбертовна только ударила ладонью по лицу, глухо застонав, а второй ладонью стирая часть сна и переделывая его обратно.       Сцена сменилась и теперь этот амулет уже случайно впитал капельку крови жертвы, какая не заметила, как порезалась об острую грань, и юноша внезапно осознал, что та совершенно не замечает, как выполняет его команды. Недолго думая, он укрывает женщину оберегами и сиянием, а сам, тем же самым сиянием, раздавливает амулет в кулаке, возвращая начальнице свободу воли. Начальница немного истерически посмеивается, но, не дав ему начать ту успокаивать и приносить извинение за случайный майнд-контроль, снова стирает сцену сна.       В этот раз Игорь не сразу замечает, что напарница попала под контроль и внезапно произносит в слух, что дескать, хотел бы сейчас дыньку с молоком. Потом он выпучивает глаза, пытаясь понять, какого черта вообще такой бред вслух сказал, ведь подобное блюдо – тот еще рецепт прописки на белом троне. Но еще сильнее он глаза выпучил в момент, когда женщина, как ни в чем ни бывало, вывалила свою грудь на стол и предлагает отведать ее молочные дыньки. Игорь во сне смотрит на эти дыньки и не может отказать ее словам, потому что он всегда слушается, когда видит ее обнаженные и сладкие молочные дыньки. Потом они оба немного приходят в себя, и он снова начинает разрушать амулет, да только тот выключается сам, и Елизавета Альбертовна не дает его уничтожить.       Сначала, конечно же, она принудила его долго и ласково целовать ее киску, ступни и ягодицы в качестве извинений за то, что он нечаянно воспользовался ее состоянием. Правда спящему Игорю, лежащему на полу, пока его уста закрывал носок женской ступни, отчетливо казалось, что отчитывающая его женщина, приказывающая не прекращать дрочить, но не сметь кончать, зла на него совсем не по названной причине. Важно иное: теперь она требует, время от времени, использовать на ней амулет, потому что видит же, как сильно ему нравится, извращенцу проклятому, гипнотизировать свою добрую тетеньку Лизу, а та, в доброте своей, ему не отказывает. На все попытки отказаться от такой чести, что, мол, он ничего не хотел, следуют только обнаженные сиськи в лицо и требование заткнуться и наложить на нее подчинение вот по этому сценарию. И пусть даже мыслить не смеет внушить ей что-то еще, иначе она за себя не отвечает!       Сцена меняется очередным сценарием с амулетом, потом расплатой за то, что ему амулетом позволили воспользоваться. Иные одежды, иные места, иные ситуации, иное все, но, вместе с тем, кажущееся точно тем же самым. Сцены и сцены, страсть и власть, темнота и золотые нити, закутывающие плетущую паутину женщину в невесомую золотую сеть. Игорь-какой-наблюдает, на краткий миг почти получает способность мыслить и оценивать увиденную информацию, но нет у него способности увиденное запоминать, а потому он, будучи во сне, засыпает еще раз, закрывая глаза, чтобы миг спустя открыть их уже в реальном мире.       Просыпаясь.