10.

      Проснулся Игорь одновременно очень выспавшимся, очень довольным и очень затекшим, словно спал не меньше полных суток, что позже подтвердилось взглядом на часы телефона – двадцать шесть часов сна. Он, блин и вообразить не мог, что его настолько разморит, но сказались, видимо, напряженные моменты последних недель и переезд на новое место жительства. С заметным трудом преодолевая негу, он скинул с себя одеяло и оценил шикарных размеров пятно на трусах, явно свидетельствующее о том, что снилось нечто приятное. Попытка вспомнить сны вызывала обильное покраснение лица, несмотря на то, что увидел он только крайне смутные образы, в каких фигурировала практически одна только Елизавета Альбертовна в не сильно одетом виде.       Стерев с лица довольную улыбку, словно он с реальной Елизаветой Альбертовной переспал, а не влажный сон с ней увидел, юноша быстро прибрался и переоделся, скрыв пятна на репутации поглубже в недрах выделенного ему шкафа. Потащив свои кости в душ, он был встречен звуком ворчащей кофемашины, проскользнув мимо кухни поскорее, лишь выдав стандартное: «Доброе утро». Контрастный душ, преимущественно холодный, - вот же ж любит кое-кто из их пары понежиться под горячей водичкой, потратив ее всю на себя! - смыл остатки сна, приведя Игоря в довольно бодрое состояние. Ввалившись на кухню уже одетым и голодным, он был встречен горой примитивных бутербродов, так как ничего более вещественного тут не имелось, только то, что они с собой привезли. Доставка уже не работала по всему городу, а готовить Елизавета Альбертовна явно не слишком старательно училась, если вообще умела.       - Пришло сообщение от моих знакомых. – Такими новостями она его порадовала, когда голод был утолен, а стандартная утренняя беседа закончилась. – У того художника второго жилья не было, но была бывшая жена, проживающая как раз примерно в том районе, откуда ты получил отклик своей бомбы. Именно потому я и уверена, что бедняжка была. В верхах уже приняли указ и к концу недели начнут вывозить народ силком, говорят даже пригонят сюда какое-то количество норвежцев, делиться опытом неясно чего, ибо у них своя аномалия есть, только что поменьше. Учитывая политическую обстановку, то перед нами совершенно беспрецедентный уровень кооперации между государствами. И выбраться нам нужно раньше, иначе можем вляпаться. Четыре, край пять дней. За это время нужно уничтожить тварь и выйти из города. Устроиться на новом месте я помогу, не переживай с этим.       Игорь только кивает, даже не отвечает, потому что все сказанное ею вполне совпадает с его собственными мыслями. Он бы вообще первым свалил отсюда, даже наплевав на немножко заполнившуюся после битвы с абрисами шкалу Ступени, но нужно было все-таки закрыть оную Ступень и для Елизаветы Альбертовны. Лишний, четвертый по счету, Сосуд и общее усиление, укрепление тела, духа и мозгов – это слишком большой козырь. Если все получится, то можно и уезжать, влившись в толпу бегущих от участи хуже смерти людей. Наверняка многие Возвышающиеся затеряются в этой очереди вместе с ними.       - Тогда вечером? – Спрашивает он, прикидывая расстояние к цели, а после, под одобрительный кивок, объясняет свою мысль более полно. – Если опять начнется снегопад с пургой, а он, вроде как, уже начинается, то патрули собственных пальцев не увидят. Машину брать нельзя, нужно будет пешочком, но это где-то минут сорок пять, если напрямик. Если по нормальной погоде. В пурге можем и куда дольше идти, но в любом случае нужна темнота, чтобы нас не заметили.       - Да, Игорь, это здравый подход, и я его разделяю. Предлагаю выпить в дорогу горячего чаю и наполнить термосы, а еще предлагаю заняться этим тебе, мальчик, ведь ты к чайнику ближе. – Словно дожидаясь момента этой фразы свет в лампочках коварно мигнул и пропал, а следом пропал и гул холодильника, подтверждая, что это не лампочка перегорела. – Да уж. Тогда, юноша, возьми чайник, благо плита тут газовая. И не вздыхай так страдальчески, просто помоги тете Лизе, будь хорошим мальчиком.       - Только если тетя Лиза покажет свои большие сиськи. – Отвечает Игорь с обреченной усмешкой, вставая и берясь за чайник, успев-таки залить его водой, прежде чем до него как-то резко вдруг дошло, что именно он только что, блядь, ляпнул. – Эм-м-м... То есть, я не это хотел сказать! В смысле, что я вообще не хотел этого говорить! Теть Лиза, то есть, Елизавета Альбертовна...       Развернувшись к ней одновременно краснеющим и бледнеющим сразу лицом, он встречает ее ироничный и даже не возмущенный, а немного насмешливый взгляд и понимает, что вот сейчас он затупил так, как раньше всего пару раз тупил! И ведь просто слетело с языка, он даже не осознал, что именно сказал поначалу. А сидящая перед ним женщина только осуждающе качает головой, прежде чем расстегнуть толстовку и в одно движение задрать бежевую облегающую футболку вверх, обнажая те самые сиськи, какие он так просил поглядеть. Игорь не может ничего с собой поделать, смотря на них завороженным взглядом, слушая слова чуть раздраженной и слегка возмущенной теть Лизы. То есть, Елизаветы Альбертовны, блин. Слушая и параллельно принявшись лениво надрачивать, точно зная, что она все равно его действий не видит.       - Поглядел, дорогой мой? – Риторический вопрос не требует ответа, как и сказанная ею неразборчивая фраза, но он невольно кивает, прежде чем она неспешно поправила одежду, скрыв обнаженную кожу. – Теперь, будь любезен, закончи с термосами, а после мы поговорим о том, как ты извинишься за свои слова.       На этой ноте она допивает кофе, встает и уходит, оставляя Игоря дрочить одного в компании исключительно панических мыслей. Мысли эти он напряженно думал, даже сумев убрать руку от паха, принявшись заливать теплый ромашковый чай с медом в один термос, а также чай крепкий и черный с сахаром во второй. В гостиную, являющуюся, по совместительству, комнатой теть Лизы, он входил, словно на казнь, понуро опустив голову и снова стараясь незаметно убавить напряжение, ибо стояк от увиденной голой груди той женщины, о какой он грезил еще подростком, был каким-то невероятным. К счастью, она не могла видеть, где именно были его руки, так что еще более глубокой ямы он себе не выкопает.       - Я думаю, мы не станем делать вид, что ничего не было? – Снова риторический вопрос, хотя неспешно и скрытно онанирующий юноша, напряженно пытающийся удержать лицо бесстрастным, был бы крайне рад именно что притвориться, будто он ничего не говорил. – Тогда я и выберу меру твоего наказания. Ты уже взрослый юноша, а я тебе не мамочка, а потому... Ты назвал мою грудь сиськами, словом вульгарным и непристойным, хотя и уместным, учитывая размер моего бюста. Перед ними тебе и должно извиняться. Пожалуй, двадцати минут нежнейших поцелуев на каждую грудь хватит. Целуй их, но не касайся губами сосков, целуй так, как будто ничего больше на свете и нету.       Сгорая от стыда, а еще больше стыдясь того, насколько ему это совершенно обычное и логичное наказание по нраву, Игорь садится на коленки усевшейся в кресле женщине. Позиция позволяет все так же скрытно и незаметно для нее дрочить, лишь уменьшив амплитуду, чтобы не слишком задевать ее животик, в какой он уперся тазом. Но все его внимание не на процессе самоудовлетворения, а на снова обнаженной груди – именно нежной груди Елизаветы Альбертовны, а не больших сиськах тети Лизы. Он приступает к самонаказанию, искренне извиняясь, пусть и мысленно, но вместо его слов говорят уста, касаниями губ проводя вокруг грудей, в ложбинке, рядом с сосками, приподнимая их и целуя снизу. Они большие, очень большие, невольно приходит сравнение с дынями, неясно только почему, но это слишком грубое сравнение, и он извиняется новыми поцелуями еще и за эти мысли.       Тяжелое дыхание принимающей его извинение Елизаветы Альбертовны, ее рука на его затылке, зарывающаяся в пока еще короткие, но слишком давно не стриженные волосы, направляя пылкие извинительные поцелуи. Нежная и теплая кожа, пьянящий аромат дорогих духов, невыносимое желание поцеловать такие близкие и такие далекие вишенки ее сосков. Почти прекратившая двигаться рука, сжатая вокруг члена, головка какого упирается в прикрытый одной только тонкой тканью футболки плоский животик, мягкий и тоже теплый. Он погружается в это ощущение удивительного баланса и гармонии, выпадая из него в тот миг, когда теть Лиза прижимает его к себе изо всех сил. Резкое движение и чуть более сильная стимуляция приводит к тому, что он начинает кончать, вязко и как-то растянуто во времени, словно неохотно заливая футболку женщины собственным семенем.       Она подняла его на ноги, стоило только начать извергаться, а после запечатала уста поцелуем, таким требовательным и жарким, какого у него еще не было за всю жизнь... не то чтобы он был в делах амурных прямо уж очень опытным. Он кончает прямо на нее, ощущая, как пульсирует член, прижатый к ее одетому телу, кончает и целует, покорно отвечая на все ее ласки и даже не помышляя перехватить инициативу. Усадив его на собственное кресло, она оказывается сверху, непонятно когда избавившись от штанов и белья под ними, сходу насаживаясь на него и, он готов в том поклясться, почти мгновенно достигнув пика вместе с ним. Она выше него, банально тяжелее, просто исходя из разницы в росте, она вжимает его в надрывно скрипящее кресло, движениями бедер вознося на какие-то неведомые раньше вершины, а после роняя вниз, в самую бездну. Он почти кричит, но утыкается между ее грудей, его крик тонет в ней, в ее тепле, в ее мягкости и властности, он просто не может отказать ей и ни малейшей капельки не желает.       - Ну вот, ты и принес извинения, а я их приняла. – Она тяжело дышит, но быстро успокаивается, начав мерно и ритмично двигать ладонью перед его лицом, словно пытаясь загипнотизировать. – Ты просто извинился за свои слова, сказал, что не обдумал, не проснулся, оговорился, а я не стала таить злости и простила тебя. Тебе, конечно, могло показаться, что я дала тебе облизать и целовать мои груди, что я сама целовала тебя, что я занялась с тобой любовью в этом кресле, но это была просто фантазия, игра воображения. Ты так старательно скрывал от меня свой акт онанизма, что слишком погрузился в фантазию. Я ничего не заметила, ничего не поняла, не увидела, как ты вылил из себя всю страсть, и, конечно же, не занималась с тобой любовью, не целовала, не обнажала свою грудь. Моргни. Еще раз. Еще. Еще. Молодец. Я сейчас встану, выйду за двери, а потом ты забудешь выдумку и вспомнишь, как все было на самом деле.       Все это время Игорь неотрывно следит за ее изящной кистью, какой она двигается с точностью метронома, стараясь не пропустить ни единого движения. Не потому что его прямо заворожило, просто ему кажется невежливым упускать детали этих движений, если Елизавета Альбертовна так старательно ему эти движения показывает. Если показывает, то ведь зачем-то оно нужно, не так ли?       - Вы меня что, гипнотизируете, Елизавета Альбертовна? – Он спрашивает с легкой улыбкой, расслабленный и удовлетворенный во всех смыслах. – Выглядит очень похоже, правда.       - Нет, конечно же, милый мой мальчишка. – Ласково потрепав его по волосам, она встает с него, принявшись одеваться обратно, платком стирая следы его страсти с одежды и кожи. – Елизавета Альбертовна тебя не гипнотизирует, Игорь. Тебя уже загипнотизировала тетенька Лиза. Пока-пока.       Она вышла за двери и тут же Игорь облегченно выдохнул, принявшись лихорадочно запахивать незаметно для него самого снятую или сдвинутую одежду. Все же не заметила, а ведь было близко! Если бы она только видела, как он на нее передергивает прямо во время разговора, принося извинения и мечтая о том, как она на нем скачет вот прямо в этом кресле, то было бы крайне неловко. В общем, очень хорошо, что он сумел не подать виду, не спалить свои действия, а также не набрызгать прямо на Елизавету Альбертовну. Она его едва ли убила бы, он слишком хорошо защищен, - кстати, нужно бы наложить на себя обереги и сияние, что он и сделал в сию же секунду, - но и просто поссориться, выставить себя конченым деградантом и спермотоксикозным гамадрилом он не желал.       Убедившись, что женщина отправилась в душ, Игорь быстро переоделся, вернулся в свою комнату и принялся тренировать наложение сияния на предметы мебели. Как только она душ освободит, нужно будет и самому ополоснуться, да, главное опять не вообразить, что она вместе с ним решит в душе поплескаться, попросив потереть спинку и намылить сиськи. В крайнем случае, не фантазировать сегодня – ему совсем скоро в бой идти, нужно быть полностью собранным и готовым, случись что, вовсе не вернуться. Умирать не хотелось, хотелось жить, но трудно отгонять такие мысли подальше, пусть рядом и есть тетя Лиза с ее большими мягкими титьками.       

***

      Стемнело рано, а еще сильнее мраку нагоняла очередная пурга, укрывающая город погребальным, мать его, саваном. Оба агрессивно настроенных Возвышающихся вышли в эту темноту собранными и напряженными, словно перетянутые гитарные струны. Темнота за обшарпанной дверью подъезда казалась абсолютной, холодрыга в плане абсолютности от нее не отставала, да и снега намело половину тамбура, пришлось с некоторым трудом распахивать дверь. Вперед пошел Игорь и не потому, что он был таким джентльменом, просто у него была возможность обновлять на себе оберег без затрат Сосудов, а эту карту никакая джентльменская галантность не побьет. Под оберегом, настроенным на погодные и температурные явления, никакой хлад и пронизывающий ветер сыграть не мог, так что теплая одежда и рукавицы были для парочки убийц элементом маскировки под простых людей, а не обогрева.       Степень понимания мистерии Скрижали и раньше позволяла Игорю настроить оберег так, чтобы тот воспринимал снег подобно стандартной атаке – даже там, где сугробы намело по пояс, а расчистка просто отсутствовала, он шел словно через плотный туман, не замедляясь. С другой стороны, и раньше, и сейчас такое «восприятие касания снега подобно прямому урону» просаживало заряд оберега не слабее, чем удары молотком, особенно если продираться приходилось через напрочь заметенные улочки. Просто теперь у него была возможность не переживать о зарядах Сосудов, раз за разом кастуя обновленный оберег. И теперь снег соскальзывал с его фигуры, словно капли воды со стекла, позволяя торить путь и себе, и Елизавете Альбертовне, наплевав на снижение заряда. Кстати, за первые пятьсот метров он просадил оберег на треть, настолько много оказалось наметено снега.       Шли в плотной связке, ладонь женщины не убиралась с его плеча, даже несмотря на то, что они прекрасно чуяли друг друга мистическими способностями – он через Модификацию, а она благодаря сенсорной Скрижали. Разделяться все равно не хотелось, ибо очень уж нервировал темный и тихий город, где даже в окнах почти нигде не горит свет, где царит лишь снег, хлад и тьма. Игорю казалось, что в воздухе витает сплошной фон мерзкой стылой мертвенности, словно Изнанка била ключом не где-то рядом, из конкретного источника-пролома, а просто растекалась облаком над всем городом.       Потом, приглядевшись, он понял – ему не кажется, ибо нет-нет, но мелькает нечеткое видение трех Сосудов, вертящихся в спирали, подсвечивая Елизавету Альбертовну. Она тоже, по ее словам, видела нечто такое – не совсем четкая засветка, какая сигнализирует о наличии рядом пролома, но все равно слишком высокий фон. Опасно высокий, особенно для простых людей – если еще пару неделек в таком дерьме повариться, то эвакуировать жителей можно будет прямо в психушку для особо буйных маньяков, не ошибешься. Дай людям прожить здесь еще месяц-полтора, эвакуировать уже будет некого, останутся только искаженные твари и опасные носители скверной силы Изнанки.       Пришлось дополнительно настроить еще и маскировку замкнутого типа, просто на всякий случай, мало ли кого они тут встретят?       Впереди забрезжил свет, несколько отдельных лучей, через завывания вьюги донесся зычный и весьма изобретательный мат. Оба Возвышающихся не сговариваясь сдвигаются к сугробу и ныряют в него, укрываясь в снежной белизне, оставляя одну только небольшую щель для глаз. Глаза их улавливают среднего размера толпу в два десятка человек, среди каких мелькают трое бойцов в зимней форме с автоматами и очень сильно мерзнущий полицейский. Гражданские тащат за собой детей, чемоданы, сумки, домашних животных, а также весьма качественную дакимакуру в руках одногодки Игоря. Он вроде как даже этого парня узнает, учится тот на параллельном курсе. Ну, каждый, очевидно, спасает самое ценное, что только у него есть.       Пропустив идущих в сторону центра эвакуации людей, они продолжают путь через дворы, срезая еще несколько раз, натыкаясь на парочку патрулей пеших и один автомобильный – они как раз пытались починить даже не сломавшийся и заглохший автомобиль, а грузовой Урал, какой приехал вытаскивать заглохших и тоже заглох. Что-то творилось в этом городе с техникой в том числе, особенно учитывая способность некоторых тварей работать с той техникой откровенно мистическим образом. Голодную детку забыть невозможно – такая женщина на всю жизнь в память попадет, а ведь она такая не одна может здесь бродить. Еще в одном проулке они нашли замерзшего солдата, прислонившегося к глухой стене многоэтажки и улыбающегося такой счастливой улыбкой, что аж страшно на контрасте. Присмотревшись, они нашли еще двоих, но эти прикорнули прямо в снегу – будто они просто взяли и заснули. Точно такие же счастливые улыбки на их лицах изрядно нервировали.       Автоматы и прочую херню трогать не стали, только скривили дружно лица, ощутив слабый, уже понемногу снижающийся фон Изнанки в этом месте. Вооружиться было бы нелишним, но Игорь не умел пользоваться автоматом, даже в руках его ни разу не держал, ибо вместо школьных уроков и всего такого их возили копать отсюда и до обеда. Елизавета Альбертовна умела стрелять из пистолета, причем у нее неплохо получалось, но автомат даже с предохранителя не снимет, тоже ни разу его не держав в руках. Не говоря уж о том, что патруль явно станут искать, вон как надрывается хрипом рация прислонившегося к стенке мужика, и хрен они потом докажут, что не верблюды и не иные виды жвачных, парнокопытных и прочей крупной рогатой скотины. В их случае сияние было оружием куда более эффективным и, что важно, не находимым при обыске добрыми людьми в униформе.       - На обратном пути возьмем и припрячем, если они еще будут тут. – Только и сказала свое слово командирша, касанием ладони указывая двигаться вперед. – С незнакомым оружием в бой идти не стану, слишком большой риск, а неделю в тире для пристрелки нам никто не даст.       Ориентироваться на улицах, где львиную долю ориентиров присыпало снегом, а мобильные карты просто отказывались работать на морозе, было сложно, но Игорь город знал, так что вел их примерно в нужную сторону. Справедливости ради, Елизавета Альбертовна тоже знала город, но больше с точки зрения водителя, а не пешехода – вот вам и доказательство превосходства бедных студентов над денежными мешками. Вполне вероятно, что они проходили и мимо других трупов, ведь в этих сугробах можно было спрятать целое кладбище или массовое захоронение, но потому и прошли, что трупы эти были спрятаны.       Единственный раз, когда ситуация стала опасной, случился на середине пути, какой уже занял значительно больше времени, чем ожидалось – звук битвы раздался совсем рядом, прямо через забор от них, в соседнем дворе. Прижавшись к земле от чьего-то женского визга, они прильнули к толстому бетонному забору, а после Игорь пальцем пробил две дырочки для обзора. Погода не позволила разглядеть все, но бой был немного подсвечен фонарями, а также срабатывающими способностями сражающихся. В левом углу ринга располагалась тройка, - изначально, кстати, вообще пятерка, - замерзших и обледенелых мертвяков, глаза каких светились зеленовато-переливающимся светом, будто северное сияние. В правом углу – полная и крупная крикливая тетка, молодая девица неясной внешности, ибо кроме голоса все скрыто в многослойных одеждах, мелкий совсем пацан, зовущий папу, и, конечно же, сам Папа.       С большой буквы, ибо зажигал он подобно тому самому Папе, который Римский – сверкающее в его ладонях пламя было чем-то отдаленно похожим на его сияние, пусть и куда агрессивнее, непокорнее, злее. Да, злее, но все равно оно было благим, согревающим, очищающим и освобождающим, являясь неплохой контрой скверне живых мертвецов ледяной разновидности. Посылаемые ими потоки мороза и снега были мощны, ими можно было обморозить глаза и легкие попавшим под удар жертвам, можно было и вовсе убить. Но об весьма полного, жене под стать, мужика, неуловимо напоминающего Вернона Дурсля из кинофильмов, те потоки разбивались, словно волны прибоя о несокрушимую скалу. Только скала сильно сдавала, отступала назад и явно потратила заряды Сосудов, ибо из стандартной тройки полным остался только один. Да и тот был почти истощен.       Мужик дернулся трижды – первый раз, когда ощутил их Сосуды так же, как они ощутили его, второй раз, когда все трое мертвяков ледяных дружно прорвали его защиту, шагнув поближе, тянясь к нему ледяными когтями, на глазах растущими из пальцев, а третий, когда его укрыло сразу оберегом и сиянием, защитив от смертельного удара. Осознав, что твари ему не могут ничего сделать, а также напитав и без того светлое пламя совсем уж мощной белизной, он вложил остатки последнего Сосуда в атаку, накрыв всю тройку натуральным огнеметом, не оставив на этот раз даже трупов, только кусочки обгоревших косточек и пепел. С неким охереванием осмотрев дело рук своих, он повернулся к забору, вернее к двум свежим дыркам в нем, как-то неловко не то кивнув, не то поклонившись, сипло, будто только-только горло перестало сводить, произнеся благодарность. Семейка его, что характерно, заткнулась сразу, видимо на фоне того, что вспышка сияния немного успокоила и смыла успевшую пропитать тело Изнанку.       - Э-м-м-м... Спасибо, уважаемые. – Как-то неуверенно произносит он, глядя примерно туда, где уже вставшая парочка стоит на ногах, чуя их спирали Сосудов. – А, что дальше? В смысле, могу ли я как-то отблагодарить-то?       Игорь и Елизавета Альбертовна переглядываются друг с другом, и юноша во взгляде ее видит и читает прямую мысль-приказ: снимай сияние, а я пошлю их ступать куда ступается. Парень не в первый раз заметил, что этот трюк с обратной скрытностью позволяет начальнице не просто доносить свои мысли взглядом, но буквально вести бессловесный диалог. Она хочет убрать помеху, какая их лиц все равно не видела, и сама до смерти боится столь сильных Возвышающихся, у одного из каких аж девять, - семь полноценных и два хрупких с регенерацией, - рабочих Сосудов. Он тоже не против, но понимает, что мужик с пустыми Сосудами может до центра эвакуации не доползти, особенно с семьей, какие уже надышались Изнанки. Она молчаливой мимикой указывает на то, что они идут в бой и не могут тратить Сосуды на неясно кого, а он через эхо ее передатчика предлагает наложить сияние на чужой Сосуд, а сверху дать по оберегу. Мол, после оберегов его Сосуды быстро восстановятся, а к моменту прибытия на место грядущего убийства, и сияние откатится.       Елизавете Альбертовне плевать на всех, кто не с ней, но Игорь здраво указывает на то, что им это все ничего не стоит, что таки пробивает скепсис в голове ее и черствость в сердце, так что она кивает утвердительно, а после берет слово. Просто потому, что не собирается доверять переговоры Игорю, а тот с огромным облегчением те переговоры на нее скидывает. И весь этот обмен многозначительными взглядами и образами, - он почти уверен, что трюк обратной скрытности не в скрытности, просто Елизавета Альбертовна неправильно Скрижаль использует, - уложился в пять секунд максимум, на той стороне забора даже нервничать не успели начать. Ну, еще сильнее нервничать, а то мужик, похоже, напуган до усеру, но держит марку ради семьи, словно в глубине души он чуть обросший и переедающий Вин Дизель.       - Сейчас эффект белизны на вас закрепят, привязав к Сосуду, несколько часов этот эффект продержится, сможете эффективно отбиваться от тварей. – Повинуясь сказанному Игорь накладывает обновленное благословение, а мужик не мешает, хотя и может отказаться отдавать свой Сосуд под чей-то частичный контроль. – Также щит, аналогичный вашему наложим на всех остальных – это защитит от Изнанки, они слишком сильно ею надышались. А теперь идите себе, куда шли, а о встрече этой не болтайте особо. Несколько часов эти воздействия продержатся, хватит дойти туда, куда шли.       Он явно был бы не против попросить довести его до нужной точки, а еще лучше из города помочь выйти, но здраво не стал даже заикаться об этом в сторону тех, кто настолько сильнее его. Семья толстячка тем временем удивленно перешептывалась, ощущая свои обереги и чувствуя даруемый ими покой. Словно оказался отсечен от всего зла, укрывшись под теплым одеялом – ни с чем несравнимые ощущения, апофеоз уютного сычевания. Игорь регулярно над собой иронизирует, ведь именно эту Скрижаль его Удел пробудил для него самой первой, признав ее наиболее подходящей для вот этого носителя.       - Спасибо, уважаемые. – Очень прочувственно и вежливо говорит мужик, еще раз сделав что-то среднее между поклоном и кивком, спиной отходя от забора и махая рукой семье, чтобы перестали дурачиться и бегом за ним, особенно сынишка, какой кулаками стены разбивает, пользуясь неуязвимостью. – Мы пойдем тогда, ага. Я вам обещаю, что ни словечка не скажу, ага. Никому, вообще. Могила, да.       - Туман собери только. – Молвила напоследок Елизавета Альбертовна, преодолев собственную жадность, просто потому, что не хотела перелезать через забор, а особого толку от добытого из мертвяков радужного облака для нее не будет, оно слишком зыбкое. – Пошли.       Последнее слово она сказала куда тише, почти прошептала Игорю в прикрытое сразу шапкой-ушанкой и капюшоном куртки ухо, потянув его за собой, разрывая дистанцию. Спустя примерно тридцать шагов контакт-связь пропал, и они перестали чуять чужие Сосуды, растворяясь в переулках снежных улиц, а их собственные заряды Игорь вовсе сразу же скрыл маскировкой. Больше ничего опасного им не встретилось до самой точки прибытия, если еще патрулей и прущих через город людей не считать. Особенно запомнился курьер со здоровенным рюкзаком Яндекс.Доставки, какой целеустремленно шагал сквозь вьюгу, ориентируясь на показатели глючащего мобильника. И нет, не Возвышающийся, в чем была уверена Елизавета Альбертовна с ее сенсорными способностями, как и не тварь Изнанки.       Просто курьер, что нес чей-то заказ – некоторые люди ведут себя так, словно они успели сохраниться.       Частный сектор замело местами под самую крышу, но свою цель они нашли даже без помощи навигатора – оттуда не слишком сильно, но фонило, фонило тягучей стылостью, какая будто бы просачивалась через замкнутую систему блокировки. Оно и не удивительно, после гранаты-то, но странно все равно – прошло немало времени, мог бы и поправить защитный контур, не говоря уж о том, что такая замануха прямо кричала о ловушке. Так подумал не только он, так что парочка начинающих мокрушников предпочла для начала укрыться в одном из соседних дворов, наблюдая за воротами в дворик захваченного художником жилища.       - Мне не нравится слой снега перед входом, словно туда уже кто-то приходил, не столь уж давно. – Дыхание в ухо от тесно прижавшейся к нему красивой и желанной женщины, какая говорит с ним интимным шепотом, могло бы стать весьма интимным опытом, но слишком уж обстановка не располагала в сторону подобных мыслей. – Да еще и этот фон, будто намеренно оставленный. Будь у меня такая возможность я бы предпочла навести туда армейцев и пусть они все с землей сровняют, я сомневаюсь, что эта личность сдастся в плен, и не верю, будто его будут в плен брать. Но такой возможности у нас нет, а соваться в весьма вероятную ловушку... не хочу.       - Но мы ведь все равно в нее полезем. – Он даже не спрашивает, а уверенно констатирует, тоже тихо, хотя умом не может постичь, зачем соблюдать тишину при таких-то завываниях ветра. – Вариантов нет, причем для вас в первую очередь, ведь на меня он мог и не выйти, а вас уже точно знает.       - И ты согласился со мною в эту пропасть шагнуть, причем целиком добровольно. – Со странной смесью нечитаемых чувств она смотрит на его лицо сейчас, очень странной, но явно позитивной. – Да, мы туда шагнем. И да, я понимаю, что могу оттуда не вернуться.       Прозвучало пусть не напуганно, но как очередное напоминание о том, что Елизавета Альбертовна тоже человек и ничто человеческое, включая страх, ей ни в малейшей мере не чуждо. Это странным образом располагало к ней, а не отталкивало, показывало, что вон там, под железными пластинами бронированной социальной адаптивности и юридического цинизма, все еще бьется живое людское сердце.       - Ну, я буду шагать рядом с вами. – Только и сказал он, не имея ни сил, ни желания, ни даже смелости говорить стандартные ободряюще-романтичные фразы, хотя бы потому не имея, что страшно представить, как она на романтическую муть отреагирует. – Порвем старую падлу совместными усилиями.       - Какой же ты все-таки... – Она не заканчивает, начатую фразу, проглатывая ее посредине, а вместо этого принимает собранный вид и серьезное лицо делает. – Да, мы сделаем это. А теперь поцелуй тетю Лизу, Игорь, поцелуй и сразу же забудь.       Ее губы обжигают на морозе, пока они несколько минут обнимаются прямо в сугробе, прежде чем она от него отстранилась, помахав немного перед глазами обнаженной кистью, стащив с нее перчатку. Щелкнув пальцами, словно и вправду гипнотизируя его забыть о ее поцелуе, она отворачивается, доставая пистолет, а после помогает встать на ноги. Ко входу в ворота они так и не подошли, воспользовавшись опытом Евгения при штурме скульптурной мастерской, перемахнув забор и входя со стороны окна. Медлить не стали, опасались сигнальных чар и даже нашли их, тут же уничтожая проглядывающие на стене сарая и пустой бочке для летнего душа зыбкие рисунки. Словно кто-то нарисовал их карандашом на темной поверхности – не тяни от них вонью стылой Изнанки, а также не улучши их органы чувств набранный потенциал Ступени, то они могли бы эти моменты пропустить. Хотя вот Елизавета Альбертовна их как-то чуяла своим сенсором, пусть и не слишком четко, особенно в спящем режиме.       Парочка шлепков ладонями выбивает наблюдателей, какие уже гарантированно направили свои наблюдения куда нужно, но оба вторженца уже разгоняют маятник стремительного боя, срываясь вперед, будто единый организм. Перед самой стеной дома на белом снегу проявляются вязкие чернильные кляксы, словно новые твари еще не в силах сформировать рисунок на столь зыбкой поверхности. А еще, немаловажно, они не в силах сформировать его прямо под снегом, пусть и неясно почему. Игорь выходит вперед, швыряя две горсти напитанного сиянием песка, буквально испарив тварей до того, как те приняли заключительную форму. Что именно они собирались применить неясно, но радужной силы от них поднялось куда больше, чем от наблюдателей или той пятерки мертвяков ледяных.       Стучаться в закрашенное плотным слоем краски окно они не стали, как и выбивать его. В том смысле, что не стали выбивать только окно, а не вообще не стали. Игорь тихонько проворчал себе под нос: «В эту пати срочно нужен нормальный танк, саппорт не должен танковать», а после просто прыгнув в проем, активировав на максимум свой оберег и сияние сразу. Эффект вышел хрестоматийно-мультяшным, попросту смешным даже: он прошел запертое на самодельные разрисованные решетками ставни и кусок стены насквозь, оставив после себя контур в виде собственного тела. Елизавета Альбертовна прыгнула следом, легко и плавно, словно и не взрослая женщина сорока лет, а атлетически сложенная девушка-спортсменка. Она и раньше держала себя в форме, но преодолев больше двух третей пути к вершине Ступени стала вовсе легкоатлеткой без всяких тренировок.       За окном была темная комната, разбросанные кругом кисти, банки с краской и оживающие на глазах рисунки в стоящих и висящих везде портретных рамах. За окном был самый, наверное, густой фон Изнанки, какой Игорь только встречал за время своей карьеры Возвышающегося, процентов на пятнадцать гуще, чем у скульптора и это по минимуму. Парень уходит в кувырок, насколько это вообще было возможно, успешно разбрасывая сияющий белым песочек горсть за горстью. Картины шипят, корчатся прямо в рамах и на стенах, часть хочет переползти на потолок, но Игорь не обращает на них внимания. Не реагирует и Елизавета Альбертовна, следуя за прокладывающим путь танком, стремясь, как и он, найти художника и выпилить его до того, как мразота сумеет подстроить оборону под точку их прорыва. На месте крепкой деревянной двери снова остается трафарет людского тела, а первый слой оберега тут же лопается, даруя секунду неуязвимости, пусть даже тот оберег и так на три четверти сдох.       Нарисованный палач в черном колпаке, прямо за дверью стоящий, пытается снова поднять покореженный от удара топор, но лопается на клочки от шлепка ладонью. Мигом позже Игорь уже восполняет утраченный оберег, не платя за то ни Сосуда. Соратница выходит из-за его спины, всем телом ударяясь в стену коридора, словно желая почесать о ту стену бока, но на деле стирает за собой кровоточащие картины. Из бокового прохода выходит внешне почти человекоподобная и довольно симпатичная женщина, но знающий куда смотреть парень четко видит – одежда на ней нарисована, а сама она словно из кости сделана. Мигом позже маскировка сдается, показывая его глазам истинную суть «Укрепленного Мольберта, третьей Ступени, Оскверненного Тайным». Молодецкий прямой в голову ту голову просто отрывает, а юношу тут же окатывает потоком красок, шипя поверх адаптированного к знакомым врагам оберега, пока тот отталкивает в сторону пытающийся вцепиться в него труп, уже готовый превратиться в еще один портал.       Мольберт сдох, но дал время появиться прямо на противоположной стене, выползая из какой-то щели, двум «Абрисам Автопортрета, третьей Ступени, Оскверненным Тайным». По лицу и всему телу словно провели десятком кистей, сочащихся вонючей краской, причем эта дрянь неплохо забиралась даже под обереги и сияние ее лишь немного ослабляло. Собственно, замкнутая природа оберега, не выпускающая ничего за свои пределы, куда сильнее подходила для противодействия этой мерзости. Оно ведь не было эффектом негативным, нет, скорее это было сканирование, только очень глубокое и мерзкое, само по себе способное убить нахрен даже слабого Возвышающегося, если защиты нет. Оба абриса-портрета превратились в отдаленно похожих на Игоря и Елизавету Альбертовну изображения – местами размытые, местами нечеткие, местами вовсе словно не нарисованные. И эти двойники, как было ни чуточки не трудно догадаться, были не просто рисуночками, мать их! Впервые почуяв серьезную опасность, боевая пара ускоряет свои движения, но портреты успевают первыми.       Тот, какой срисован оказался с Игоря потянулся к активным оберегам и наложенному на обоих сиянию, потянулся к хрупким Сосудам, пытаясь их все развеять, непроизвольно активировать и все такое. Тварь третьего уровня оказалась вот вообще не слабой, но свою роль сыграла кривизна изображения, а также активное противодействие Игоря. Свеженькому Возвышающемуся пришлось бы куда тяжелее, ибо эти твари явно смогли бы пользоваться его Скрижалями едва ли не круче, чем сама жертва, причем тратя на это чужие Сосуды, ведь своих не имеют. Только кривую копию-дверь, ведущую к контролю Сосудов тех, с кого они оказались срисованы. Игорь не то чтобы вообще не запаниковал, но отбил атаку уверенно, заблокировав доступ и к наложенным непосредственно на себя, и к укрывающим напарницу эффектам.       Второй портретик, изображающий Елизавету Альбертовну и вовсе не стал атаковать, а подмигнул Игорю и попытался не то сорвать с себя кожу, не то стянуть одежду, обнажая большие нарисованные сиськи, не то вырвать себе сердце – как-то сразу представилось, что именно стало бы с «отражением», если тварь нанесет себе травмы. К счастью проверять не пришлось – два резких хлопка, две вспышки белизны, с какими ударили в стену пистолетные пули. Ударили, выбивая в тех стенах выбоины размером с мяч футбольный, причем они еще и стенку за первой повредили! Собственно, если бы не осознанный контроль стрелка, какая хотела именно взорвать сияние на указанной точке, то эти пули могли бы и километр-другой пролететь, сбив низколетящий вертолет. Хотя, ладно, это перебор – если бы весь упор усиления сиянием делался на дистанцию полета, то взрывного эффекта не было бы, ударили бы пули так, как бьют обычные пистолетные пули, только что нетипично далеко ударившие.       Разумеется, обе твари не пережили контакта с усиленной навыком оружейной промышленностью, в удары какой Елизавета Альбертовна вложила большую часть запаса белизны, что сейчас неспешно восполнялась в занимаемом сиянием Сосуде. Да-да, соратница сама приказала не лишать себя запаса сил, ибо ее Скрижали против этих тварей малополезны, так что пусть лучше у него будет лишний Сосуд, чем у нее. Сквозь очередную дверь они проходят привычным методом трафарета, создавая дыру в стене, даже не воспользовавшись дверью – чуял Игорь за ней особо сильную концентрацию Изнанки. Как в воду глядел, ведь на обратной стороне двери была портретная рама с очередным порталом, словно приглашающая войти в себя. Не факт, что их куда-то бы перенесло, особенно под активным сопротивлением оберега, но уж утопить в чернилах и рассечь пространственной аномалией точно попыталось бы.       Рама лопнула, когда кусок стены обрушил ее весьма хрупкую и перекачанную силой структуру, а Игорь с Елизаветой Альбертовной оказались в сравнительно широком, как для типичного частного домика, зале-студии, созданном из сразу двух комнат, из каких убрали лишнюю стену. И здесь была их главная цель – всколоченный, небритый, давно не мывшийся и перекособоченный мужчина лет пятидесяти. Игорь видел показанную ему на телефоне фотку этого ублюдка, и он на ней выглядел вполне себе презентабельным мужчинкой в самом расцвете сил, а не вот этим убожеством, харизмой уступающим даже Вась-Васю. Не то не пошла ему на пользу продажа жопы Изнанке, не то привет-граната в виде обувной лопатки сказала свое слово. Скорее все же последнее, ибо Ирка, прикупившая почти на халяву то полотно, описывала этого типа, как весьма обаятельного, а он уже тогда был запятнанным скверной.       Мигом позже Игорь понял, что оказался прав в своем предположении – вертящихся по обратной спирали Сосудов в теле урода было аж целых два. Два противно сверкающих огонька, какие двигались не во внутрь спирали, но наружу, из нее, выпуская в мир сконцентрированную и дистиллированную стылость. Но еще были два иных Сосуда, пустых и будто бы растрескавшихся, как лопнувшие чашки или пошедшее трещинами лобовое стекло. Последние два Сосуда и вовсе были представлены только зияющей пустотой, в какой тлела капля белизны, ибо от них не осталось даже осколков. Что, кстати, странно, ведь Модификация глаз назвала этого урода «Низвергающимся, третьей Ступени, Оскверненным Тайным». Не сходилось число Сосудов, ну, либо у антипода нормального игрока эти Сосуды формировались и прибавлялись по какой-то иной схеме.       - Привет, дяденька. – Поздоровался Игорь, оценивая окружающую обстановку и невольно желая сделать шажочек назад. – А чего это вас так перекосило?       - Тх-х-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!! – Ненависти в этом обращении было столько, что имейся возможность перевести ее в электроэнергию и можно было бы спокойно решать энергетический кризис по всему миру. – Тх-х-х-х-ы-ы-ы-ы!!!       Большего он сказать уже не успевал, да и не просто он орал, но еще и отправил в атаку огромное количество абрисов. Нечетких в основном, причем явно ущербных, неспособных существовать без подпитки от этой мастерской, о чем Игорю сообщили его глаза, причем без всяких Модификаций: из них постоянно капали чернила и краска, впитываясь в многоцветный пол зала-мастерской. Но какими бы они ни были ущербными их набралась едва ли не сотня, живым ковром прущая на Игоря и Елизавету Альбертовну. Вот они и ударили, не сговариваясь, как единый организм: ментальная пауза застанила художника, заставив того застыть с раскрытым ртом, из какого капала не слюна, а краски разного цвета, а вот Игорь... а Игорь активировал сияние, вкладывая сразу два отдельных заряда в покрытый краской пол.       Пол закипел, забурлил и, казалось, даже захныкал, словно маленькая девочка, - невольно вспомнилось, что по данным Елизаветы Альбертовны у бывшей жены художника, останки какой он секунд двадцать назад упокоил, была еще и дочка, оставшаяся при разводе с мамой, - но нечеткие абрисы и вовсе завизжали, подыхая сразу толпами. Не пришлось даже использовать полный выплеск, ведь ползущие в зал твари со всего дома, следующие последнему приказу покалеченного и обожженного белизной урода, сами дохли в сдвоенной ауре тикающего площадного урона. Некоторые продержались чуть подольше, в первую очередь приползшие из дальних углов дома, имеющие более высокую Ступень, некоторые и вовсе полезли на стены и потолок, чтобы лупить с дистанции. Еще один абрис-портрет опять попробовал принять внешность Елизаветы Альбертовны, опять стремясь стащить с себя одежду-кожу, скаля усмешку в сторону Игоря, но растаял, аки снеговик в пустыне, куда быстрее, чем сумел сформироваться.       Эпической битвы с главным гадом не случилось – пока он пускал красочные слюни, женщина сблизилась с ним, почти прислоняя пистолет к черепу, а после сделала еще один выстрел. Голова лопнула в белой вспышке, разлетаясь разноцветным конфетти, кляксами всевозможных цветов укрывая и пол, и стены, и саму Елизавету Альбертовну. Впрочем, с нее эта дрянь быстро стекала вдоль оберега или испарялась в белизне сияния. Следующие несколько минут они напряженно топают ногами и шлепают ладошками, вынося все еще следующих последнему приказу абрисов и одинокого перекореженного мольберта. Действительно опасных противников, вроде абрисов-портретов им больше не встретилось, а когда в зале стали появляться намеренно нарисованные почти прозрачным карандашом картинки-наблюдатели, стало ясно, что вот теперь – все, победили.       - Ха-а-а... – Устало выдыхает аж взопревший от чечеточных танцев Игорь, направляя побольше тумана в сторону Елизаветы Альбертовны, но и про себя не забывая. – Справились. Теперь заканчиваем с уборкой, закрываем проход, если есть чем закрыть, и следом валим, я так думаю.       - Ты думаешь верно. – В выражении лица женщины видно нескрываемое торжество, ведь предел тысячи единиц радужного тумана она гарантированно накопит в этом пряничком домике, но мигом позже она вдруг резко напрягается и, развернувшись на носках, стреляет куда-то под потолок. – А вот это уже нехорошо, милый мой, совсем не хорошо.       Игорь даже зарделся немного от того, что его назвали «милый мой», но быстро взял себя в руки, смотря на упавшие с потолка остатки аж смердящей Изнанкой поделки. Словно ожерелье из собачьих зубов и хвостов, заплетенное в широкий круг полуметра в диаметре, да еще и с десятком собачьих же глаз на внутренней стороне круга. Про собак он предположил не только из-за цвета хвостов и формы клыков, но и по причине очень сильного запаха псины, прямо сравнимого с вонью Изнанки. И такого же неестественного, ощущаемого в голове, а не носом. Взглянув в лицо все такой же встревоженной напарницы, он и сам испытывает легкую тревогу. Слишком эта дрянь, ну, не вписывается в интерьер окружения, в саму доктрину действий художника: ублюдок работал с картинами разного толка, - везет ему на совращенных Изнанкой людей искусства, - а тут тематика совсем иная.       - Оттуда на нас было направлено внимание. – Елизавета тем временем озвучивает свои переживания, подтверждая опасения Игоря. – С самого начала было, просто я не поняла. Уже никто, даже власти, не скрывают толком, что самая жестокая бойня шла на окраинах города и в промышленной зоне, где врагом людям стали собаки-людоеды. И теперь это. Мне не нравится мое предположение, не люблю паниковать заранее, но, если уважаемый и покойный Лев Давыдович плотно сотрудничает с хозяином бродячих стай, то это плохо. Полагаю, нужно уходить. Полагаю, что как можно скорее.       Еще одной причиной тревоги стало отсутствие пролома на Изнанку даже в этом домике: стылая дрянь сочилась из множества пустых портретных рам, из кучи нарисованных на стенах дверей и трещин, из очень реалистичного входа в подвал, какой оказался тоже картиной и разрушился от шлепка сияющей белым ладони. Они потратили на осмотр меньше пары минут, не желая здесь задерживаться, а после вышли через тот же вход, каким сюда попали, погасив напоследок оба источника сияния в полу, высвободив из них силу и едва не добившись обрушения здания. Игорь невольно поглядел внутрь себя, признавая, что не зря сюда сходил, что польза, и заметная польза, имелась даже для него с его текущим развитием, не только для Елизаветы Альбертовны, которая, к не скрываемой ею радости, набрала заветную тысячу единиц радужного тумана.       Ступень: 1 [459/1000]       Замкнутый Защитный Оберег: 27/100       Сияние Боевого Единства: 31/100       Легкое Касание Первородных Сил: Даровать Хрупкую Чашу и Телесную Мощь: 74/100       Вот не зря сходили, совсем не зря.       Теперь бы еще вернуться обратно и выбраться отсюда.       Две стремительные фигурки уходили в ночную пургу, а ветер выл им вслед глотками тысяч бездомных псов.