11.

      Засада ждала их на самом конце обратного маршрута, уже буквально в двух переулках от дома, когда они невольно немножко расслабили булки, посчитав, будто все-таки добрались, будто им показалось, будто пронесло. Параллель с тем, как он попался в объятия тряпичной дылды прослеживалась крайне прямая, но Игорю было не до философии или отвлеченных мыслей. А ведь шли хорошо, никаких приключений, никаких встреч со всякой дрянью, ничего вообще! Разве что не удалось забрать стволы замерзших солдатиков, потому что ни стволов, ни солдат там уже не было. Не то сослуживцы забрали, не то сами встали и ушли, но тайна сия так и осталась тайной. В любом случае, все было хорошо, аж пока не стало плохо – та самая засада и все то, что из нее вытекало. Несмотря ни на что, подобраться к ним незамеченными твари не смогли, резко дернулась, встрепенувшись Елизавета Альбертовна, поднимая ствол пистолета вверх, указывая на стену панельной пятиэтажки, мимо какой они проходили.       Твари были прямо на стене, словно сменили себе вектор гравитации – выглядело даже немного забавно, если честно. Были то здоровые, заросшие и какие-то побитые собаки, кажущиеся типичными дворовыми шавками, только злыми и бешенными, а еще слишком большими, неестественно большими. Ну, и еще они стояли на вертикальной стене, вообще не тревожась о такой вещи, как гравитация, отчего и возникал эффект легкой забавности, да. В атаку твари пошли синхронно, словно олимпийские чемпионы по плаванию, просто перестав держаться на стене. Случился частный случай собачьего дождя, какой давал, мягко говоря, очень тяжелые осадки. Завывание бури усилилось, ветер поднял целый саван белого снега, какой закручивался вокруг них подобно смерчу. Вместе с псами сверху ударило плотное покрывало стылой мерзости, укрывая все поле боя сразу, казалось, еще сильнее пропитывая снег, превращая его в одно из орудий воли их противника.       Сухой хлопок пистолетного выстрела и белизна пулевого контакта умертвили одну из тварей прямо в момент ее приземления. В голове мимоходом проносится мысль о том, что надо было те автоматы взять – это против художественных изделий покойного выродка пули им были особо не нужны, а вот сейчас их все-таки укусило за ягодицы пренебрежение к огнестрелу. Первая псина упала мертвой, вторая почти упала на Игоря, но тот, уже зная об атаке, сориентировался и отшагнул в сторону, нанося удар ногой в падающую цель. Ногу ему едва не отгрызли, так как тварь каким-то образом отталкивалась от воздуха и маневрировала даже в свободном падении. Ладно, если быть точнее, то отгрызть ногу ему попытались, оставив пятна слюны и крови на сапоге, когда встречный удар разнес башку собачке. Переведенная в кинетическую атаку сила сияния отбросила тварь в снежный сугроб уже мертвой. Да и пятна стекли с оберега, сгорели в белизне в тот же миг.       Третья, четвертая и пятая твари приземлились на ноги, поднимая уже даже не вихрь, а снежную стену, а под ее прикрытием бросились в бой. Бросок одной из них он встречает всем телом, оберегом нивелируя атаку, ощутив лишь легкий толчок, какой и спину не прогнул назад, вместо удара о капот разогнанного авто. Зато хрустнули кости стукнувшейся об него псины, какая сама оказалась в роли жертвы автомобильной аварии. Масса твари, однако, ослабила оберег, а раны не помешали воспользоваться пастью. Первый же укус истекающими алым светом зубами тот оберег догрыз. Обратный импульс часть зубов выбил, а челюсть едва ли не измельчил, секунда неуязвимости позволила одновременно неспешно обновить слетевший слой и наложить ладошки на шею псины, крепко их сжав.       Белый свет полился из-под пальцев Игоря, а коричнево-багровый, ржавый, цвета засохшей крови, шел ему навстречу от ставшей жестче стальной щетины шерсти. Миг противостояния, и щит собачки рухнул, а следом из ее глотки бьет поток белизны, что пропитывает даже хлынувшую кровь, алой силы в какой уже и нет. Внутренности, особенно вдоль хребта, сиянием запекло вообще напрочь, осталось только сбросить массу мертвого и даже не дергающегося тела прочь. Противников новых и свежих в распоряжении парня оказалось даже слишком много – огромный, блядь, ассортимент.       Два новых выстрела разнесли башку и грудину прыгнувшей на Елизавету Альбертовну твари, еще одна, атаковавшая со спины, просто замерла, капая алой пеной на шипящий от контакта с жидкостью снег. Развернувшаяся на носках женщина всаживает в харю собачки еще один свинцово-белоснежный подарок, а потом предупреждает о новой партии тварей, что падают на них сверху, сигают прямо с крыши, вернее, с открытого где-то там портала перехода. Игорь не слышит ее слов, только краткий вскрик, но уже знает, что целей сразу восемь, что они не слабее этих, и что она начала их чуять только в падении, а сама крыша пятиэтажки для нее пустой кажется. И без того нерадостная ситуация сменяется еще более мерзкой, когда точно та же форма телепатии подсказывает и ему, и ей, что вторая группа тварей прямо сейчас несется сквозь снег со стороны занесенной сугробами детской площадки. Судя по всему, псы лезут из норы в детской песочнице, какая и является фактическим порталом.       Бездонная нора бездомных псов.       Три хлопка и сухой щелчок, повествующий о закончившихся патронах, а следом они встают спина к спине, принимаясь отбиваться от собачьего дождя. Из рукава выпадает в ничуть не мерзнущие под оберегом пальцы ранее не использованная длинная лопатка для обуви, какую Игорь использует в духе мачете. Одну из псин он красиво, кинематографично даже, рассекает напополам в прыжке. Кинематографичность закончилась в тот миг, как вывалившиеся из брюха кишки, кровь и прочая требуха, пылающая багрово-ржавым, в один миг просадила верхний слой оберега, лишь за счет секундной неуязвимости позволив стряхнуть с себя большую часть опасной массы, какая еще и пыталась в тело убийцы вцепиться, оплести его дымящимися в белизне кишками. В руках Елизаветы Альбертовны длинная стальная линейка на сорок пять сантиметров – предмет ее университетской юности, где калькуляторы уже придумали, но всячески запрещали, а всевозможные Автокады вовсе считались черным колдовством. Смешные виды вооружений под сиянием смешными вовсе не казались, зато никак нельзя было привлечь за них в случае досмотра доблестными органами.       Рванувшие на них псы испытали эту дрянь на себе: их масса не могла свалить с ног защищенных сияющей Скрижалью, причем прокачанной, индивидов, не могли они их задержать, сковать и смутить. Просто не получалось, ведь все попытки сжать, прижать, сковать в клинче соскальзывали с людишек, будто с мокрого стекла. Лужа багровой ржавчины на снегу все растет. Пар, поднимающийся от нее токсичен и проклят, но он выжигается сиянием, а еще чуть разгоняет завесу пурги. Игорь сквозь нее вообще не видит, лишь ориентируется на обратную скрытность в связке с сенсорикой, какими Елизавета Альбертовна подсвечивает ему цели. Бросок камня, горсть битого стекла, пинок ногой, взмах лопатки и, конечно же, обновления оберега на себе. В первую очередь самому же и принимая атаки – не из желания защитить женщину, хотя и не без этого, просто для него утерянный оберег обновить ничего не стоило.       Елизавета Альбертовна потеряла уже три своих слоя защиты, и он мимоходом истрачивает один из Сосудов, обновляя один, а после, следуя удачному моменту, бесплатно добавляя второй. Чтобы тут же она потеряла еще один, когда очередная тварь попыталась обглодать женское личико. Сосуды собственные женщина уже истратила, оставив только запасные одноразки-лечилки от ритуала, причем истратила с толком, задержав нескольких наиболее сильных тварей и дав им отбиться. А тварей был немалый ассортимент: Бродячие Шавки и Злые Псины первой Ступени, Больные Кабыздохи, Песьи Псы и Лишайные Суки второй, даже мелькала парочка тварей третьей и четвертой Ступени. Резервы проседали, но твари дохли, уже третья партия сыпалась сверху, и вторая бежала от песочницы, а ведь они сами сдвигались от панельки подальше, чтобы не рисковать получить полтонны псины на голову. Такой удар сверху и сам по себе мог половину прочности оберега сожрать, но с учетом укрывающей шерсть псов защиты, оберег тот срывало сразу, лишь неуязвимостью уберегая еще и следующий слой.       Зато и псов от такого приземления на активную защиту аж разрывало в конфетти.       Казалось, что они даже сумеют отойти, ведь первая паника прошла, а пробить монолитную защиту или отразить мощь сияния противник не мог, но оный противник еще не показал всего, что приготовил. Как минимум, оба Возвышающихся не чуяли того или тех, кто псами командовал. Елизавета ощущала чужой контроль своей сенсорной техникой, даже как-то заставила тварей сбиваться с ритма и прекращать действовать подобно единому организму, потратив один из хрупких Сосудов, но пробиться к кукловоду ее трюки не позволяли – тут уже нужно не творчески использовать сенсорику, а быть чистым менталистом или кем-то вроде. И еще быть достаточно отмороженной, чтобы влезть в создаваемую столь могучей тварью координирующую сеть, пожалуй.       Новая собака выпрыгивает из снежных объятий с нового направления, Игорь ее вообще пропустил, ибо тварь была размерами так-то поменьше, потщедушнее и все такое. Вот только зря, зря он на миг расслабился, потому что у этой Собачьей Шкуры аж пятой Ступени оказалось почти человеческое лицо. Мохнатое, кривое, словно у той собачки из мемасика про Леху, но зато вполне узнаваемое и им, и вздохнувшей от неожиданности Елизаветой Альбертовной. Трудно жить в этом городе и не узнать рожу того, кто уже несколько сроков является его уважаемым и (не)законно (не)избранным мэром. Имя у сего джентльмена с гражданством Великобритании, конечно же, есть, но коренное население знает его под оперативным позывным Жора Бетон. И не только потому, что он в девяностых своих конкурентов в оный бетон закатывал, но и за регулярные коррупционные схематозы со строительством и закупками того самого бетона через фирму своей любимой доченьки. Цена на тот бетон была лишь чуть меньшей, чем на метраж жилплощади, между прочим.       На какой-то миг Игорь даже подумал, что он видит истинного виновника торжества, - что особо иронично, учитывая зоошизу его жены, из-за какой полностью запретили не только отстрел, но даже вылов и стерилизацию «бедных собачечек», - но, увы, ситуация оказалась куда хуже. Что для Игоря, что для горе-мэра, какого, похоже, действительно заперли в собаке, псину сутулую. Тварь-чиновник раскрыла пасть, неестественно широко раскрыла, а вместо языка у нее был... щенок, вернее, нечто в форме щенка, абсолютно лысое, лишенное кожи и просто омерзительное на вид. А вот в зубах щеночка, словно пародия на гигеровского чужого, оказался сжат клочок какой-то пылающей бумаги. Как-то очевидно стало, что псина-мэр не боевой юнит, а передвижной изолированный контейнер – в одной только горящей бумажке было Изнанки больше, чем во всей художественной мастерской и логове скульптора сразу.       И она была сконцентрированная, вот в чем беда!       Мигом прогорев, боевой свиток высвободил всю собранную в себе силу, отчего и щеночек-язык и, очевидно, бывший мэр вспыхнули багрово-ржавым пламенем, лопнула на теле их шерсть, высвобождая лезущие кровавыми венами символы, рисующие сами себя поверх той шерсти, создавая рисунок из упомянутой шерсти, что стала расти сама в себя. Переносной ритуал, подвижная и смертельно мощная костяная Скрижаль, какая была направлена на двух людей. Игорь успел не только охереть, хватило сноровки вывести на предел концентрацию, стремясь укрепить контроль над оберегами на себе и Елизавете Альбертовне. А вот потом, потом время вышло и двух Возвышающихся накрыло мутной и воняющей псиной волной структурированной Изнанки.       Елизавета Альбертовна упала сразу, аки подрубленная, а Игорь и не успел ей помочь, поскольку спасал самого себя, насколько уж мог. Справедливости ради, мог он не очень много – поток дестабилизирующей энергетику силы принудил оба хрупких Сосуда разломаться, причем даже их эффект-регенератор оказался словно смыт. Или даже слизан громадным и горячим собачьим языком, лишь только чудом не стесав заодно и плоть с костей. У женщины все было еще хуже, она не только последний дополнительный сосуд потеряла, но ей еще и заблокировало остальные четыре, какие словно застыли в своем движении, будто бы в нечто вязкое попали. Занятый сиянием Сосуд тоже опустел, смыло с него наложенное благословение, не оставив даже следа белизны в тонком теле. К счастью, она не умерла, а просто уснула, даже впала в кататонию, полный паралич мыслей и чувств, какому она ничего противопоставить не сумела. Игорь на ногах удержаться сумел, а еще сохранил нетронутыми целых два полных Сосуда и сверху тот, что был занят сиянием. Первым же делом он истратил один из сосудов на то, чтобы обновить на себе первый слой оберега, начав накладывать уже бесплатные защиты поверх него.       Тварь, вернее то, что смотрело на него глазами превращенного в нечто наподобие передатчика мэра, такой стойкости своей добычи неслабо удивилась. Удивление так и не пропало из ее морды даже тогда, когда обувная лопатка в руках юноши совершила и воплотила розовую мечту львиной доли адекватного населения не то что города или страны, но, вероятно, всего земного шара – ухерачила продажного коррупционера крупного ранга. Расколотый череп Жоры Псины, еще только опускался на снег, когда на него прыгнула новая партия тварей, двоих из каких он сумел кое-как свалить наповал, прежде чем из снежного бурана, в каком он уже не видел подсвеченных способностью Елизаветы Альбертовны целей, не вылетела еще одна мелкая шавка-ловушка. У этой тоже было человеческое лицо, Игорь его даже смутно узнал, тоже видел где-то по телевизору, но большего подумать он уже не успел.       Новая волна скверны, не слабее предыдущей, оказалась для него чрезмерной – он просто не успел приготовиться ее отражать, до последнего не видел проползшую сквозь наметенные сугробы тварь. Трудно без подсветки сенсора сражаться в условиях почти нулевой видимости. Особенно если противник тебя прекрасно видит.       Снова поток Изнанки передал концептуальное ощущение собачьего языка, каким с тела стянули три имевшихся на тот момент слоя оберега, вычистили из тела сияние, опустошили последний рабочий Сосуд и сверху забрали, казалось, все силы скопом. Он даже не сразу понял, а чего это лопатка стала такой тяжелой, выскользнув из пальцев, чего вон тот сугроб стремительно бросился ему на встречу, ударяя в лицо? А еще какая-то коварная скотина схватила его за веки и прилепила на них по пудовой свинцовой гире, заставив ощутить себя Гоголевским Вием, потому что сам поднять тяжелые веки Игорь по какой-то нелепой и непонятной ему причине не смог.       Он провалился в сплошную, жаркую и омерзительную темноту, что вцепилась в него своими щупальцами.       Лишь брезжила на краю дремлющего сознания окружившая его невыносимо удушающая вонь мокрой псины.       

***

      Проснулся Игорь совершенно внезапно, словно свет включили – вот его нет, а вот он снова есть, причем чувствует себя удивительно неплохо. Даже стылой мерзости нет в теле, не ломит она его кости и не выедает нутро своей мертвенной вонью. Впрочем, силы Изнанки не было в нем, а вот вокруг ее хватало с огромным запасом, пусть она и не касалась его по каким-то причинам. А еще не было столь привычного мелькания Сосудов, движущихся в непрерывной спирали – взгляд в себя показал, что все семь его Сосудов полностью пусты, а спиральное движение застыло и почти не сдвигается. Срок восстановления запаса сил хотя бы в одном из сосудов сейчас должен составлять долгие годы, если не века, ведь именно в движении сила и жизнь, именно движение Сосудов и восполняет их опустошенные запасы.       Следом за взглядом внутрь он взглянул вовне, осознав себя висящим на стоящем вертикально прозекторском столе, только с той разницей, что висел он не аки на дыбе. Нет, его аккуратно и даже заботливо закрепили, столь же заботливо лишив малейшей возможности двигаться, если только глазницы не считать. Во рту был какой-то пластиковый кляп, на дающий сказать ни слова, а еще, он почему-то был уверен, не позволяющий отгрызть себе язык или иным образом самовыпилить себя из мира. Располагался его столик-дыба посреди крупного и весьма пустого помещения, в каком Игорь с каким-то истерическим смехом узнавал один из крупных залов-аудиторий родного университета. Только большая часть мебели была вынесена, а трибуну преподавателя просто разобрали аж до бетонного пола.       «Вот уж не думал, что снова вернусь в Alma Mater». – Пронеслось в его почти что пустой голове. – «Да еще и настолько быстро».       На полу, стенах, потолке и вообще всех поверхностях видны были многочисленные ритуальные знаки, увы, не нормальные, а служащие проводниками силы Изнанки. Без активно противодействующих Сосудов ему и смотреть на эти знаки должно быть больно, но странная защита вокруг него прикрывает и от этого тоже. Ровно же напротив него, в центре того круга, на краю какого располагалось его ложе, стоял еще один точно такой же образец зловещей мебели. И была на нем столь же заботливо и качественно закреплена совершенно обнаженная, - как и он сам, впрочем, - Елизавета Альбертовна, одеяниями какой служили только надетые на руки и ноги браслеты из собачьей шерсти и собачьих же клыков. Помимо этих веревочек ее опутали веревками вполне обычными, явив тем самым тот еще образец БДСМ, особенно вокруг обоих грудей. Мимолетом прошло легкое сочувствие к женщине, нежные и мягкие груди какой были столь жестко сдавливаемые грубой хозяйственной веревкой.       А затем пришла мысль более значимая, сформировавшая вопрос: а откуда он вообще знает, какая на вид, ощупь и даже вкус грудь Елизаветы Альбертовны? Ответ пришел мигом позже, пришел вместе с легкой мигренью и валом даже не воспоминаний, так как он и не забывал ничего, а осознания произошедшего. Игорь заново прогнал в голове весь сценарий их отношений после начала всей этой херни мистической. Ее визит к нему домой, который он тут же забыл – тогда она просто опросила его, проверила, не видел ли он ее ночью, возвращающуюся явно с прокачки, да еще и в чьей-то компании... пожелав напоследок хорошо питаться и следить за собой, блядь. Еще раз он увидел ее в глазок, тоже возвращающуюся посреди ночи с рейда, но она его спать отправила прямо сквозь дверь, без прямого контакта взглядами. А вот после... после было их «знакомство» и допрос уже полноценный, проведенный в ее квартире, когда она уже вылечилась и усыпила его. Именно усыпила, он явно слишком неестественную усталость и сонливость испытал!       А ведь еще были те сны! Смутные, даже сейчас не до конца запомнившиеся, но после них ему стали казаться совершенно очевидными явно неестественные вещи и поведенческие реакции. Тот секс прямо в кресле был, конечно, лучшим в его жизни, да и поцелуй перед входом во двор художника тоже оставил впечатления крайне жаркие, но при этом твою же мать! Даже не так. ТВОЮ ЖЕ МАТЬ!!! Игорь, как та проститутка из анекдота, только сейчас осознал, что его, вот прямо буквально, изнасиловали. Ну, или применили к нему насильственные действия сексуального характера, потому что по закону изнасиловать может только мужчина женщину, но никак не наоборот.       «Блядь, да какой только бред в голову не лезет-то!» – В голове у юноши буйствовал такой сумбур, что он невольно сдерживал смешок и то, исключительно за счет кляпа, какой рот перекрыл. – «А ведь я ей верил».       Причем, если бы она сама предложила, Игорь прыгнул бы выше верхушек многоэтажек, спеша переспать со столь нравящейся ему женщиной. Да что там! Если ее так заводят игры с воздействием на разум, то черт знает, был бы он категорически против них или нет? Или же это он сейчас считает, что ему нравятся именно такие женщины, что он не был бы категорически против ее фетишей, а на деле вкусы его совсем иные? Может быть, с него просто не до конца спал тот дурман, под каким он пребывал последние дни сам того не осознавая? И ведь он мог догадаться, мог! Сами по себе Скрижали коварной стервы буквально напрямую говорили о том, что ее Удел – работа с разумами и чувствами, с памятью и мышлением. И ладно бы, если эти подозрения у него искусственно убрали, он бы был зол, но не на себя. Так ведь нет, нетушки! Он сам, исключительно на собственной вере в добрую тетеньку Лизу даже не помыслил о том, что она ему банально насвистела про свой Удел! Не захотел осознать, чем чревато такое чудо под боком!       Обиднее всего было от того, что у Игоря действительно были абсолютно все причины ей верить и доверять – она столько раз ему помогала, бескорыстно и просто так, столько для него сделала. Будь Елизавета Альбертовна просто коварной сукой, какая его поимела за счет эффекта внезапности и его собственной тупости, он бы страдал куда меньше. Больно ведь. Оттого больно, что он имел основание не сомневаться в ней, не подозревать ее, ведь для него женщина стала как бы не ближе, чем показательно пофигистично относящаяся к нему родная тетка. Взгляд связанной и заткнутой женщины, какая сейчас смотрела прямо на него, впрочем, выражал одновременно страх, ужас и нежелание умирать, но чего там точно не было, так это раскаяния в содеянном. Если она вообще понимала, что он перестал не вспоминать то, что его забыть попросили, помахав ладошкой перед лицом и тряся обнаженной грудью в рожу.       В иной ситуации он бы эмоциям точно поддался, неясно только каким – зарыдал бы, аки девчонка, или впал бы в раж берсеркера и принялся зубами рвать глотку обманувшей его лучшие чувства стерве. Но ситуация явно не располагала к поспешным действиям, как и к действиям вообще – он ведь все так же висит на пыточном агрегате посреди зловещего ритуального зала, связанный, обессиленный и под угрозой участи хуже смерти. Немного примиряло его только то, что эта обманщица точно так же разделяет эту участь.       В нос ударил усилившийся еще сильнее запах псины, а слух царапнули слова, произнесенные глоткой того существа, какое их сюда притащило. Голосок был высоким и мягким, поставленным аки у профессионального ритора, почти что поскуливающим в произношении, но при этом от оного голоса кинуло в холод, а мочевой пузырь не опорожнился только потому, что на дело шли голодными и не напиваясь даже воды. Голос был совершенно бесполым, он мог принадлежать и мужчине, и женщине, но были в нем нотки откровенно звериные, настолько неестественные, что тошнить начинало, а сердце замирало от какого-то инстинктивного и неконтролируемого сознательно ужаса. Ужаса человека перед даже не зверем, а чем-то слишком близким к человеку, но человеком не оставшимся, да только и зверем тоже не ставшим.       - Надо же, а ты спокойнее, чем мне поначалу казалось, щеночек. – Столь панибратское обращение ничуть не смутило Игоря, пытающегося скосить глазами в сторону говорящего индивида, ведь он был слишком напуган для любых форм возмущения. – Я ждала хотя бы возмущенного мычания или чего-то в этом роде. И ведь я уверена, что мой ритуал очистил тебя полностью, от всего очистил, а качественно врасти ее внушения не успели. Не могли успеть.       Игорь промолчал в ответ, искренне надеясь, что молчание было скептическим и намекающим, а не смертельно напуганным. Судя по всему, его актерская игра не особо убедила собеседницу, - все же она о себе в женском роде говорила, - но некую перемену в своем состоянии он получил. Касания чего-то холодного к затылку и вот кляп-распорка покидает лицо, падая оземь, а Игорь с удивлением узнает в нем какую-то приблуду из секс-шопа. Ну, так-то логичный выбор, хотя и возмущает немного. Мигом позже перед ним предстает та, кто с ним беседу ведет, пусть и одностороннюю, предстает, а юноша едва удерживается от того, чтобы позорно потерять сознание.       Она не была страшной в плане уродливости, хотя и сколь-либо симпатичной тоже – высокая, больше двух метров и омерзительно-тощая, совершенно андрогинная, укрытая только бесформенным безрукавным рубищем из собачьей шерсти. Лицо ее, сохраняя человеческие черты, казалось мордой дворовой собаки, несмотря на в общем-то вполне модельные черты. Немного иной акцент, чуть иная природа мимики, неправильные движения тела – как был покойный мэр легко узнаваем в собачьем обличии, так и собака была легко узнаваема в обличии ее. От нее разило нечистой вонью Изнанки, а когда он сфокусировал на ней взгляд, она улыбнулась неестественно широкой улыбкой, показывая самые обычные людские зубы, только оскал собаки был в той улыбке настолько очевиден, что почти больно. И, словно увидев его взгляд, она чуть опустила полог своей маскировки, давая рассмотреть вертящиеся в обратной спирали Сосуды.       Все, блядь, тринадцать таковых, заполненных и готовых к бою.       И без того отсутствующее боевое настроение после этой демонстрации умерло в корчах, уложившись в одну могилку с уже растерзанным доверием и верой в лучшее. Игорь, на самом деле, поражался собственной духовной стойкости, поражался тому, что находил место юмору хотя бы в мыслях, потому что ситуация была даже не швах, а просто полный пиздец. А улыбающаяся улыбкой ластящейся собаки тварь в обличии человека тем временем прошлась вокруг него, проверила работу знаков, убрала выпавший кляп и явно наслаждалась его молчанием, тем, что он просто не знает, что именно говорить. Тварь даже не пугала, она ужасала. В первую очередь разумностью и подавленным безумием – в лицах и поведении ранее убитых слуг Изнанки была видна печать деградации, факт потери не столько интеллекта, сколько рамок благоразумия.       Эта была иной, отнюдь не бешенной шавкой, нет, перед ним стояла матерая псина-людоед, умеющая и любящая пользоваться искрой разума.       Ее безумие походило на тщательно усмиренного и скованного зверя, выдрессированного и натасканного на кровь, имело много общего с доменной печью, где смертельные пламя и жар подчинялись непоколебимой воле.       - Что нас ждет? – Он не выдержал первым, сам себя презирая за то, как дрожит его голос и как очевиден его страх, какой он, несмотря на все попытки, не смог скрыть даже в малом. – Что ждет меня?       - Ох, как приятно это разделение на «меня» и «нас», как остры обломки смыслов, словно куски костей терзают переломанную плоть. – Она посмеивается тявкающим и скулящим одновременно смехом, от какого накатывает неестественная тошнота и еще больший ужас. – Что ждет вас обоих? Перемены и власть Того-Что-Забирает, Величайшей Госпожи, Безграничного Изуверства. Вас обоих ждет Изнанка, бесконечная и безупречная, но, так уж вышло, что обоих она ждет по-разному. Интересно узнать подробнее, щеночек?       Это ее игривое обращение, поведение, слова, манера беседы – от этого натурально тошнило и не его одного, ибо он видел, как покрывается липким потом тело подвешенной Елизаветы Альбертовны, знал, что он имеет вид точно такой же. Знал, что отвечать этой дряни, даже просто беседовать с ней – уже опасно для психики и здравого смысла. Знал, что он совсем не хочет знать подробности того, что именно им обоим уготовила эта мразь. Знал, что от его нежелания вот вообще ничегошеньки не зависит на текущий момент.       - Желаешь, я ведь вижу. Желаешь, но боишься узнавать, щеночек. – Ласково потрепав его по щечке, отчего Игорь не заблевал себя и ее руку только истовым усилием воли, она продолжает раскрывать свой план. – Вас обоих ждет Изнанка, но ее она будет ждать на кончике ножа, а тебя, тебя Игхорь, она ждет в рукояти того ножа. Тебя ждет служба, ждет путь к величию и безумию, какое ты обуздаешь, какое сам поставишь себе на службу. А уж я... я тебе помогу, вознесу наверх и встанешь ты у моей Горы Обглоданных Костей.       В глазах его столько искреннего удивления, что на миг даже про страх забыл. Уж чего он не ждал, так это классической речи злодея в стиле «вместе мы станем править Голактекой». Но лицо у твари было абсолютно серьезным, абсолютно же оно было жестоким, жаждущим свою жестокость показать. Не выходило воспринимать ее опереточной злодейкой, не выходило даже рассмеяться, потому что никому не будет смешно, оказавшись в шаге от подобного нечто, в одном коротком касании от нее.       - Не удивляйся, щеночек, ты ведь и сам этот ответ знаешь, подозреваешь его природу. – Слова льются тявканьем комнатного корги и лаем пуделя, текут патокой в уши, отравляют разум и лишают воли. – Точно те же причины, что у милой Лиссоньки, только я оказалась честнее. Я сразу ставлю тебе, щеночек, ультиматум, выбор между двух путей, один из каких выбрать все-таки придется. Твои Дары, вся суть в них. Ох, ты даже не представляешь, какой ценностью владеешь, сколь много они значат. Ты примешь Всемогущую, так или иначе. Ее касание разрушит все Сосуды, кроме одного, выжжет все Скрижали, кроме одной. Но вот Дары... ох, Дары останутся с тобой. И, конечно же, со мной тоже, щеночек.       Она отшагивает от него, вызывая невольный всхлип облегчения, отшагивает и гладит дрожащую в морозном ужасе Елизавету Альбертовну по волосам, проходит пальцами по щеке, касается шеи и ключиц. В глазах женщины такое омерзение и ужас, что ему почти становится ее жалко, несмотря на все, что она с ним сделала, несмотря на то, как она его обманула. А тварь закончила свою ласку, - словно погладила собаку, только сама будучи собакой и от этого становилось еще противнее, - и отшагнула в сторону, указывая на распятую «союзницу» широким жестом.       - Вот она, пред тобой, как и все дела ее, какие ты теперь знаешь и помнишь. – В голосе, в этом гнилом скулящем рычании, прорезается истинная торжественность, словно даже величие, насколько это применимо к ее образу. – Ты был обманут, а я тебя не обману. Ты был околдован, сам того не зная, но я никогда до того опускаться не стану, не стану прятать от тебя твои цепь и ошейник. Возьми в руки нож, взрежь ее брюхо и тело, вкуси ее нутро и прими Вездесущую в себя. Сохрани, а после изврати свое белое сияние, ибо ты, щеночек, даже представить не можешь, насколько ценна твоя Скрижаль. Она, даже в новом обличии, даст тебе сохранить разум, сохранить волю и умение ею пользоваться, даст быть подобным мне сразу, с первых часов, а не спустя века грызни насмерть. Даст быть таким всегда, а не первые дни, пока разум тает солью в кипятке.       Игорь слушает внимательно и старательно анализирует сказанное, не может не слушать и не анализировать, не может выдрать из ушей скулеж сотен псов, тявканье щенков и рычание раздирающей добычу стаи. Это тоже какое-то воздействие, но не на разум, а еще глубже, заметно глубже любых пределов человеческой психики. Она говорила не с Игорем, а со зверем внутри него, говорила с таким же дворовым псом, жаждущим жизни, жаждущим сытости, жаждущим растерзать конкурента, продолжить род, всегда быть сытым и довольным. И потому ее слова не получалось просто отбросить, просто заткнуть ей рот тоже не выходило, как и собственные уши.       - Ты ведь заметил, щеночек, что в Имени твоей Скрижали сокрыта фактическая яркость ее сути? Верно, заметил, да только, похоже, не подумал, да? – Она чуть захихикала, снова создавая образ-иллюзию тявкающей собачонки, снова погружая разум на грань безумного ужаса. – О, поверь, сумей ты еще раз развить Скрижаль, и Сияние в ней сменится Сверканием. И сможешь ты им не только благословлять и обжигать, щеночек, нет. Оно очень много даст тебе, даст мне, ведь я помогу, объясню и проведу. Я ведь уже шла этим путем, щеночек, шла, только начинаю его заново. Вижу, ты удивлен, но поверь мне, поверь и попробуй поглядеть новыми глазками, теми, что дала тебя первая из Ступенек.       Просьба, какая была в сути приказом, сопровождалась чуть изменившимся давлением ритуала, благодаря чему он ощутил, как вернулся ему некоторый контроль над Уделом и тонкими телами. Недостаточно, чтобы начать восполнять Сосуды или пытаться вырваться, но хватит, чтобы активировать модифицированные глаза и посмотреть. Образ надпись в сути твари сконцентрировался в отнюдь не порадовавшую его картину, обозначая крайне тревожные слова: «Сучья Дочь, Низвергающаяся, девятой Ступени, Оскверненная Тайным». И самым тревожащим была отнюдь не девятая Ступень, что, как он инстинктивно понимал, являлась последней для Ранга. Нет, истинный ужас вселяло ее Имя. Настоящее и куда более глубокое, чем можно вообразить, потому что у нее, у прозванной Сучьей Дочерью, на это Имя было подлинное Право. В кратком образе, что описан двумя словами, скрывалась бездна кровавой вакханалии, века борьбы за выживание, неотступная борьба с собственным безумием и следование природе своей.       - К-как? – Только и выдохнул он, осознавая масштаб проблемы, пусть и не понимая причин, от каких его так накрыло лицезрением Имени, благо собеседница прекрасно поняла его вопрос.       - Право на Имя... Ты даже не представляешь, как много это значит для тебя или меня, как сложно обрести даже тень того права. – В скулящих нотках ее речи мелькает одновременно гордость, ненависть, злость на весь мир и множество литров пролитой крови. – Я прожила века, взяла множество Ступеней и отнюдь не парочку Рангов, выбила их, вырвала у мира клыками и воем. Но получить Имя смогла лишь протиснув себя в тончайшую щель, придя в этот мир ничтожным щенком, первой Ступенью первого Ранга, но зато, да, зато с Именем. Оно не дает ничего само по себе, особенно на низких этапах нашего с тобой пути. Не кривись, щеночек, именно нашего – этот путь всем един, просто кто-то Низвергается, а кто-то Возвышается. И для каждого те, чья Спираль движет его в противоположную сторону, кажутся неправыми, это нормально, я объясню тебе, щеночек, покажу и докажу свою правоту. Погляди на меня, погляди на то, чем я стала и чем была!       Он снова глядит, но теперь видит за ее спиной нечеткий образ, словно наслоившуюся картинку, видит не андрогинное людское тело, а громадную гору собачьей плоти, едва вмещающуюся в этой аудитории, подпирающую покрытой клоками вылезающей шерсти спиной ее потолок. Огромная собака, псина, жадная до крови сука, вот кем была та, что стояла перед ним! Он видел не явь, но контролируемую галлюцинацию, навязываемый ему образ и только лихорадочными усилиями убеждал себя не упасть в этот образ всем разумом своим. Заставлял видеть уродливую и голодную тварь, а не прекрасного всеядного хищника, сильного и могучего, истинную альфу, что защитит щенка в своей стае. Она пыталась промыть ему мозги не совсем напрямик, но куда более агрессивно и смертельно, чем делала это Елизавета Альбертовна, иной бы уже пал на его месте, но Игорь, каким-то невозможным чудом, продолжал...       золотая паутина вокруг       ...оставаться в своем уме, чем явно удивил и немного разозлил тварь, что настроилась сломить его своим обликом, вернее, обликом той, кем она была раньше, до того, как повиновалась воле своей Матери, шагнув в новый мир для охоты. Шагнув для того, чтобы открыть здесь дверь и впустить всю Свору, впустить слуг одной из высших сущностей, какие по праву считаются апостолами Изнанки, ее ангелами и провозвестниками. Пусть они и разнятся в силе, пусть одни из таких служат более могучим, но все они были вершиной мощи того, чем могут стать Низвергающиеся в Изнанку. Чем они стать истово мечтают, но чего бесконечно страшатся.       Она рассказывала ему об этих тварях, что как один носили Имена, давая те Имена своим подданным, своей своре. Рассказывала о Сучьей Матери, о легионах Сыновей и Дочерей, и каждое дитя такое было Именем осенено и проклято, каждое из них могло сожрать весь этот город вообще в одиночку, но никогда не жрали, ибо неисчислимые миллионы тварей состоят во своре каждой такой мрази. Обретшая свое заветное Имя, - пусть и не совсем свое, а лишь только нареченное ей более сильной тварью, - говорила о Великом Посеве, что тысячами уничтожает миры каждую секунду, рассказывала о том, как гибнут эти миры, постепенно погружаясь в Изнанку и становясь ее частью. Частью одного огромного супер-мира, огромного и дышащего трупа, кадавра, ни секунды не жившего и потому неспособного умереть.       - Я плохо считаю, даже сейчас, щеночек. В том мире, где я впервые отведала плоти песьей, было меньше людей, меньше всего иного, никаких тебе сложных машин и всего такого. – О путешествии между мирами она рассказывала так буднично, словно для нее это подобно поездке в соседнее село, чем пробивала на удивление даже отчаянно держащегося за рассудок и волю юношу. – Но я выучилась. Я знаю, что такое мир, прошедший путем машин. Знаю, знаю и ведаю, сколько здесь мяса, еще живого, еще дышащего, еще не ведающего воли моей и твоей Своры. Твой мир падет, щеночек. Может, сожрет его не песья рать, не слуги Сучьей Матери, Вечно Голодного или Поводыря Свор, может. Как знать, не падет ли сей плод в пасть Маэстро Кистей или его ненаглядной Собирательницы Красок? Но мир падет. Они все падают. Единицы переживают первый цикл, еще меньше сумеют оттянуть второй. Я тебя не убиваю, щеночек. Я даю тебе шанс. Так возьми же его, возьми и шагни со мной, отрекись от того, что тебе дает Древо и тот крохотный листик, какой есть этим миром, отрекись и прими мою помощь.       Игоря трясет, он даже не пытается спорить или говорить, его убеждают не словами, вот в чем беда, а образами, какие те слова несут. Он теперь видел, теперь верил, что те, убитые при его участии или лично им, уроды могли не быть такими уж уродами изначально, что они тоже подобному прессингу подвергались, что только из-за него стали теми, кем стали. Жалость, что характерно не проснулась, как и совесть, только робкая надежда на то, что если его так же перекорежит, то найдется добрый человек, какой оборвет путь уже для Игоря. А тварь говорила и говорила, сыпала именами высших тварей, вроде своей мамаши, упоминала, явно с осторожностью и глубочайшим почтением, тех тварей, какие были начальниками ее начальства, а еще давила. Давила, давила, давила, давила секунда за секундой, не давала вдохнуть, сконцентрироваться и убедить себя в аргументах против.       - Я пожрала многих, в этой обреченной на хлад твердыне не жило столько глоток, в какие я вгрызлась, не было столько крови, какую я пролила. – Он теряет зрение, его накрывает удушливая темнота грядущего обморока, но он держится, держится и не теряет сознание, потому что тогда уже точно все, держится и пытается сопротивляться. – Смирись с этим, щеночек, смирись с моей силой. Пусть я потеряла Ступени и Ранги, пусть лишилась большей части Скрижалей, но часть ведь сохранила, щеночек. А еще часть освоила заново, это проще, даже быстрее, если знать как. У меня тоже есть сияние, не одной тусклотой я сильна, глупый щеночек.       Если кому сейчас и хуже, то это точно так же едва держащейся Елизавете Альбертовне, пусть даже на нее давление приходится в куда более мягкой форме, не направленное именно в ее душу. Да, зато она все равно стала слушателем этой злодейской речи, а еще четко понимает, что не просто слушателем, а жертвой. Той, кто станет последней ступенькой перед его, Игоря, всамделешним Низвержением, причем в весьма библейском смысле этого слова. Именно гибель Возвышающейся, да еще и связанной с ним одной нитью, должна будет раскрыть шлюз для Изнанки, позволить той наполнить его суть одновременно резко, но плавно, не калеча больше необходимого. Да, временно может просесть интеллект, часть черт Благодетельницы заменят родную личность, отчего щеночек станет немного щеночком вполне буквально. Но это мелочи, самые настоящие мелочи на фоне того, что делает со смертным мясом травматический переход в обычной ситуации, без поддержки опытной помощницы.       - Пойми, щеночек, ты уже мой, все равно станешь моим и выхода из этого нет. – Снова она гладит его по щечке, а ему кажется, что не кожа его щеки касается, а жесткая и грязная шерсть бездомного зверя, тогда как сам он хочет рычать и выть, эти желания поднимаются из глубин сознания, нынче отчаянно пытающегося навеянное из себя вытравить. – Но можешь стать щенком, обласканным и почти любимым, верным и достойным меня. А можешь быть еще одной шавкой, полезной, незаменимой, обладающей уникальным Даром, но безмозглым зверем, лишь рычащим и жрущим, лишь звериному повинующимся. Просто первый должен пройти этот путь сам, своей волей... а второго, щеночек, я и спрашивать не стану. Так кем тебе быть, кем стать? Какой твой выбор? Шагнешь со мной или будешь молчать до конца? Скажи, скажи сейчас, щеночек, скажи – выберешь ли ты меня?       Предел есть у всего и всех, а Игорь и так уже перебрал намного больше своего предела, он уже и соображает-то с огромным трудом и едва ли такое воздействие можно называть свободным выбором. Мысли вдруг стали предельно четкими и ясными, а сам юноша понял, понял так, как ничего раньше не понимал: он обречен, он проиграл и чуда не случится. Если, конечно же, чудо не попытаться устроить самому, а потому он, обретя золото нитей неясно в чем крохи здравого смысла, подавил свою скулящую по-собачьи часть сознания, решив сыграть еще разок. Вероятно, в самый последний раз, поставив все не на зеро даже, а на шанс того, что шарик рулетки улетит прочь из колеса, попадая в открытую пасть собакоголового крупье, заставляя того подавиться и задохнуться.       Маленький такой шанс, крохотный даже, видел он в одной ее даже не оговорке, нет, подозрительному умолчанию – когда она говорила с ним, говорила о нем, тварь косвенно показывала, что знает, как работают все три его Скрижали. Особенно та, какая ее больше всех интересует, на ней она делала акцент сильнее прочего. Но, какая странность, она ни разу не упомянула о том, что дало ему улучшение при переходе за сотню единиц познания на новую шкалу. Не потому ли, что ее способность, неважно костяная или духовная, просто не позволяла проводить столь глубокое считывание? Весьма вероятно, что он ошибается, весьма возможно, что он только что лишился даже тех шансов на сохранение пусть покореженного, но разума, какой ему предлагали. Ну, так и шли бы нахер такие шансы, такие предложения и предложившая тоже пусть в огне сгорит! Все эти мысли бурлят в нем, прячутся за лицом сломанного и решившегося покориться пленника, пока Игорь взывает ко всему своему мастерству выросшего среди актеров-театралов шалопая. Особо сильно взывать и не нужно – зачем притворяться смертельно напуганным и раздавленным свалившимися событиями, если ты и так напуган и раздавлен?       - Д-да. – Прохрипел он и тварь улыбнулась, а в улыбке той виден оскал собаки, тварь отшагнула, ловко оказываясь на ногах, чуть хрустнув тоненькой шеей, взмахом руки заставляя оковы на нем просто осыпаться комком размокшей шерсти. – Сог-гласен.       - Верный выбор, щеночек, очень верный. – Она явно довольна не победой даже, а тем, что эта победа случилась раньше, чем Игорь стал рычать и лаять, слишком пропитавшись песьим духом ее странного давления на психику. – Молодчинка просто! Сейчас, подожди, вот, возьми в руку.       В руке оказался сжат странного вида нож, словно бы живым кажущийся, хоть и сделан он был из сплошного куска покореженного железа. Будто бы оплавленной арматурине придали черты клинка-заточки, но была это отнюдь не просто железка – Игорь ощутил в ней Сосуд. Или даже нет, не цельный Сосуд, а его пустое и ветхое подобие. Как-то сразу появилось понимание, что кого-то этим самым ножиком зарезали, хотя нож и до этого явно был не самым простым. Тем временем тварь осторожно касается пальцами нескольких линий и узоров на стенах и полу, а после сближается со все еще не могущим даже стоять нормально пленником, приложив ладонь к его спине, прямо напротив Спирали. От омерзения парень едва не блюет, но он держится, верит в себя и собственный шанс.       - Этот режик сделала не я, щеночек, мне не по силам, не моя стезя. – Говорит она, прижимая ладонь все плотнее, почти роняя его мордой в изрисованный скверной пол. – Все дети, принадлежащие Сучьей Матери, неважно сыновья или дочери, именованные и нет, редко творят что-то своими руками. Наша шкура, наши лапы и клыки – суть наши инструменты, ими мы берем добычу и меняем мир. Это мясо, какое меня ножом сим пыталось забрать, было из вас, местных. Сильный, сладенький, вкусненький – я еще слаба была, а он мог, ох, мог он, щеночек, мою вечность завершить прямо в том переулке. Вместо этого стал мне кормом, стал тем, из кого я вылепила новую суть этой железке.       Тепло пришло не от ладони, нет, потому что ладонь твари этим теплом даже обожгло, когда она пропустила его через линии ритуала, не коснувшись его сама. Сосуд, - только один, но все же, - наполнился чистой и нормальной силой, заставив парализованную Спираль едва-едва, но зашевелиться в движении. Долго это не продлилось: новая вспышка линий ритуала и он ощутил, словно со стороны смотря, как этот ритуал, костяная скрижаль неясного ранга, укрепленная за счет очень тщательного изменения структуры всего лекционного зала, начала колдовать за него. Сияние активировалось непроизвольно, будто иголкой в нервное окончание ткнули, принудив тело дернуться так, как нужно ткнувшему, с той разницей, что игла и тело были нематериальными, существующими в областях эфемерной энергетики.       Сияние легло на острую арматуру аки влитое, впитавшись в ошметки Сосуда, поддерживаясь в нем автономно, не блокируя заряд энергии для Игоря. А тварь, осторожно вынув из пальцев оружие, что стало чьей-то смертью и было чьей-то жизнью, вновь прижала к его спине ладонь. Голая кожа царапала спину щетиной собачей шерсти, а дыхание именованной мерзости стало куда тяжелее. Ох, не просто давались ей эти манипуляции, фактически, противоположной силой и сутью, отнюдь не просто. Игорь ощущает, что вливающаяся в него сила, наполняющая ее один Сосуд, принадлежит не твари, что кто-то, тоже Возвышающийся, в этой комнате умер, был зарезан, истерзан, сожран. Впрочем, крови и костей на разобранном полу нет, как нет и любых иных тварей, будто простым псам не позволено видеть то, что делает их вожак и предводитель, не позволено даже взглядом смазать ритуал их альфы.       - Вставай, щеночек, не время валяться. – Его резко дергают за руку, заставляя отметить мимоходом, как же много в тощем теле псины дурной силищи, а после ставят ровно напротив пленницы, что смотрела на него усталым взглядом. – Вот и момент истины, вот и выбор твой: щенок или шавка, величие или цепь с миской объедков. Смотри на нее, гляди в ее глаза, в глаза той, кто предала. Той, кто обманула. Той, кто уже не твоя стая. Кто считала тебя не щенком даже, а просто своей сучкой. Давай, щеночек, пора вырасти и стать, наконец-то, псом.       Игорь смотрит в эти глаза, ощущая, как омывает его неодолимая, нет, золотая паутина в голове и теле почти неодолимая воля и дух именованной твари. Смотрит в эти глаза и не видит там ни мольбы, ни раскаяния – только нежелание умирать, страх, отчаянный поиск выбора, поиск решения, какого для нее уже нет. Вокруг нее, на дыбе и под ней, в стенах и на потолке, верещат и скулят внутри черепа начерченные символы. Игорь слышит голодный вой собачьей своры, почти что видит тонкие линии связей, какие удерживают его и ее вместе. Один удар и ее смерть словно создаст вспышку, а эта вспышка привлечет основание пробоя на глубину Изнанки. Пробоя куда более глубокого, чем те, какие он закрывал ранее. Из этого прохода, ведущего куда-то к норам и лежбищам Сучьей Матери, к нему и придет его судьба, использовав проложенный канал, дабы изменить и перековать полезного носителя сверхценных Даров.       Он это видел, словно наяву, видел и на миг почти поддался – обида жгла его, жгла не хуже слов твари, обида и непонимание, нежелание оставаться преданным той, кому верил. Игорь смотрит в нечитаемый взгляд обреченной на смерть, но слез он там так и не увидел, как и просьбы о прощении, не увидел там и надежды. В каком-то смысле из Елизаветы Альбертовны получилась бы даже более лютая сука, чем из него псина – ее жажда жизни, готовность бороться даже тогда, когда уже не осталось шансов, подобно неразумному зверю, какой не осознает факта уже свершившейся гибели, она была весьма подходящая для природы пленившей их твари. Игорь смотрит в эти светло-карие очи, сейчас почти серые от переживаемых чувств, а потом все-таки принимает окончательное решение. Вероятно, делая самую громадную глупость в остатках своей жизни, он дрожащим голосом, почти срывающимся на скулеж, обращается к Сучьей Дочери, не посмев все-таки повернуться к ней лицом.       - М-между шавкой и щенк-ком я выб-беру стать... – Он заносит кинжал над обнаженной грудью пленницы, а после наносит свой удар, крича на всю мощь легких. – ДОГХАНТЕРОМ БЛЯДЬ!!!       Тварь ожидала чего-то такого, просто не могла не ожидать, а потому даже не удивилась, только оскорбительно и насмешливо тявкнула, умудрившись впустить в этот звук истовую бездну разочарования. И обещания, конечно же. Обещания того, что никакой больше ему даже иллюзии выбора не предназначено, не оставлено и не будет даровано. Игорь ударил сразу во всю мощь, детонируя заряд в Сосуде, но направляя его не на тварь, какая явно была чем-то защищена. Особенно ему не нравилось сшитое из собачьей шерсти бесформенное рубище, от какого тянуло чем-то зловещим даже на фоне и без того достигнувшей предела зловещести обстановке. Нет, всю свою мощь он направил на левую пятку, топнув ножкой, словно малолетний ребенок в истерике.       Только у детей в истерике нет выплеска белизны, что пронзила бы все линии и символы ритуала, какие укрывали пол, наполняя их белизной и буквально выжигая Изнанку и власть ее из этих символов. Напоминающий отточенный механизм ритуал костяной Скрижали, а то и двух-трех сразу, скомбинированных воедино, лишился части шестеренок, причем части ключевой, самой важной. Да, у твари были способы дублировать систему, были способы не дать ему разрушить столько трудов – она не могла их не применить, раз уж столько сил потратила на Игоря, раз была готова к его последней попытке взбрыкнуть. Вот воссияла зеркалом ритуальная структура на потолке, перехватывая распад, вот стены вздрогнули и словно стали покрываться шерстью и язвами, уподобляясь бокам огромной собаки.       Игорь шагает технично отшагнувшей от удара клинком-арматурой твари навстречу, пробуя все-таки ткнуть ее сжатой ковырялкой со встроенным Сосудом и освободить мощь артефакта уже в ране, под защитой, а не вовне ее. Он шагает, а потом летит спиной в стену, выронив оружие, ибо сука двигалась настолько стремительно, что почти смазалась для него в размытое пятно. Он ударяется спиной в ту стену, ощущая, как пытается прорасти на нем и сквозь него шерстяная поверхность. Пытается, но не может пробить уже второй слой обновляемого на глазах оберега. Выражение непомерного удивления лица твари, лишь на миг показавшееся из-под злобной морды полной превосходства, стоило любых мучений. Последняя ставка Игоря сыграла победой пусть не сокрушительной, но тем, что могло ею стать, если он сейчас постарается.       Все семь Сосудов в нем обновились мгновенно, но один из них был тут же потрачен на оберег, давая возможность наложить все пять слоев по цене одного. Второй он истрачивает, когда повторно активирует сияние в режиме выплеска, в этот раз поражая опять ритуал, окончательно его доламывая. Сука строила свою тактику основываясь на том, что Игорь сможет ударить один раз, но никак не больше. И музыкой его ушам стал полный горечи, злобы и ненависти вой, какой может издавать только существо, которое полгода не делало бэкапы, а теперь видит перед собой сгоревший жесткий диск. Тварь ударяет уже всерьез, наотмашь, хлестким взмахом руки опустошая сразу три сосуда, но Игорь никогда еще не помнил, чтобы ему удавалось так быстро ставить обереги. Будто кто-то ему помогал и направлял золотыми нитями не руки, но внутреннюю энергетику. Четыре слоя на нем просто срезает и слизывает, а вот сдвоенный слой защиты на Елизавете «Предательская Стерва» Альбертовне только ополовинивая. С нее, не стоящей на прямом пути атаки, срывает лишь верхний, бесплатный, оставив первый, удержавший удар.       Атака похожа на все тот же взмах собачьего языка, что должен слизать разум, мысли, плоть и кожу, но он вышел смазанным, слепота от вспышки и откат ритуала принудил тварь ударить выше, а сам Игорь вовремя споткнулся, будто зацепившись лодыжкой о растянутую золотую нить. Тварь делает рывок на него, стремясь ударить всем телом, а он видит, как ходит ходуном покрывшее ее рубище, как вылезает и выпадает выросшая мгновенно шерсть поверх лица-морды, приняв удар сияния и скрываясь обратно. Юноша не пытается обновить слои Оберега, вместо этого делая то, что доселе никогда не совершал – знал, что мог, но рисковать не хотел, не было причины. Риск высок и обычного Возвышающегося такой подход просто сделал бы иконой самовыпила, но у Игоря есть Дар, укрепивший основу его Возвышения. Достаточно укрепивший, чтобы тот рискнул жизнью, здоровьем и перманентным разрушением Сосудов.       В конце-то концов, более отчаянной ситуации ему и представить-то сложно, не то что волноваться о здоровье и травмах!       Игорь обновляет на себе сияние.       А потом обновляет его еще раз.       И повторяет свое действие в третий раз.       Больше не рискует, он и так чувствует себя шариком, какой все продолжают и продолжают накачивать отборным раскаленным гелием. Из-под ногтей, из микротрещин на коже, из ушей, глаз, рта, ноздрей и даже, казалось, из самой задницы начинает вытекать белое сияние. Такое яркое, какого он просто не видел ранее никогда. Инстинктивное понимание Скрижали вопило о том, что он – дебил, дегенерат, дурак, долбоеб и еще сотня оскорбительных слов на букву «Д». Инстинкты орали о том, что нормальный Возвышающийся уже осыпался бы на пол белой пылью, но он нигде не нормален, у него два Дара с приставкой «Великий», так что пусть инстинкты нахер идут, а он справится! Шагнув под удар твари, не пытаясь уклониться и впервые узрев на собачьей харе в людском лице искреннюю панику, Игорь производит синхронный выплеск всех трех зарядов, сконцентрировав его в этот раз на противнице.       Сказать, что его самого тряхнуло, было бы пиздец каким недобором в выборе подходящей лексики и степени ее нецензурности. Сказать, что тряхнуло тварь – это уже не промолчать, а вырезать себе голосовые связки бензопилой еще в родильном отделении больницы. Словно в замедленной съемке он увидел, как стремительно тварь попыталась разорвать дистанцию, как рассыпалось отдельными шерстинками ее рубище, формируя объемный щит, как все ее тело покрыла собачья шерсть, вылезая из-под кожи, меняя даже форму лица, превратив ее в гибкую и совсем не антропоморфную фигурку мечты квадробера. А потом мир стал белым и ничего окромя белизны не было вокруг, не было нигде, не было даже самого Игоря, чтобы он смог родиться заново секундой позже. К его шоку зал хоть и полностью очистился от вообще любых знаков, от каких остались только лишенные и крохи сил мутные и бесформенные разводы в самых дальних углах, но практически не пострадал физически.       Максимум побелка отвалилась со стен, но она и раньше постоянно на голову сыпалась – деканат обожал пилить деньги на ремонте, словно в глубине души тоже хотели быть Жорой Бетоном.       Шатаясь на ногах, он невольно смотрит в себя и понимает, что эти три Сосуда будут восполняться не час и не два, а хорошо если только сутки. Но, во всем остальном, он вообще не пострадал, только очень избитым себя ощущает от прошедшей через тело белизны в крайне крупных объемах. Не пострадала и свалившаяся со своего ложа лживая стерва, срывающая с себя опутывающие ее веревки, словно они стали по консистенции сравнимыми с переваренными макаронами. И откатывалась она в сторону двери, явно не собираясь тут задерживаться хоть на одно лишнее мгновение, в чем Игорь ее даже понимал, но не мог уйти, оставив пару дел незаконченными. Одно из этих дел и было той, кому от вспышки белизны досталось неимоверно сильнее, чем двум другим разумным.       Ожогов на ней не было, да и выглядела она совершенно нетронутой, хоть и шаталась на длинных тощих ногах, хоть и дергала конвульсивно тонкой шеей, сверкая теперь уже обнаженным андрогинным телом, от какого затошнило бы еще сильнее, но Игорь свою норму омерзения выбрал на годы вперед. Она была цела, но только внешне – из тринадцати Сосудов в ее обратной спирали уцелело четыре, причем полных было только три. Остальные были либо раскрошенные, либо настолько поврежденные, что не работали, либо аж дергались от наполнившей их нутро белизны, какая была готова выплеснуться обратно в тело. Игорь, ощущающий себя удивительно чистым, словно сжег в себе всю ту ломающую мозги муть, какой она пленника потчевала, с некоторым оттенком невольного уважения понял, что тварь намеренно пожертвовала этой парой Сосудов, затрамбовав туда побольше белизны, спасая то, что еще могла спасти.       Они смотрят друг на друга еще немного, а потом Сучья Дочь издала лишь единственное рычание, даже не с ненавистью, а с какой-то совсем уже переступивший пределы понимания бешеной злобой. Издала, чтобы тут же броситься в бой, без слов, без обещаний мести, без попыток запугать или договориться – как и положено дикой, бездомной псине, что вскормлена на диете из человечины. Ее поражающая воображение скорость, какая делала битву с ней невозможной физически, изрядно снизилась, и пусть сука все еще двигалась очень быстро, быстрее Игоря, но уже не была та скорость кардинальным фактором, что ломал хребет его надеждам. Удар открытыми ладонями, на каких за миг до контакта вырастают когти, зубы и шерсть, - собачьи, ясное дело, - снял добрую треть оберега, но Игорь не медлит.       Он атакует редко, больше следя за обновлением оберега, но потраченный на сияние последний сосуд делает его редкие удары весьма опасными. Тварь подобна зверю, но зверю не безумному, а легкому и подвижному, она кружит вокруг него, взбегает по потолку и стенам, цепляясь за них мгновенно выросшими в точках прикосновения зубами и жесткой щетиной. Она ищет момент для атаки, но Игорь теперь для нее не беззубый щенок, а равный, сука, противник! А в реальном мире, конечно, очень опасно встретиться с атаковавшей тебя бродячей псиной, да только правят тем миром все же люди. Пока что, по крайней мере. Вот чтобы эта константа не поменялась, он и продолжал бой, упав на пол и перекатившись, когда песий язык был спущен с цепи, освободив сразу два Сосуда из оставшихся у твари.       Следом она ударила еще раз, уже единичный заряд потратив, сумев снять три слоя оберега, но Игорь уже восстанавливает их. А еще он выбрасывает вперед ладонь, пользуется тем, что сука не может атаковать Скрижалью и двигаться столь ловко одновременно, пользуется тем, что ей нужно хоть на миг притормозить для удара. Он успевает, успевает ухватить ее за мгновенно покрывшуюся шерстью лодыжку, дергая на себя, роняя на пол, ведь весу в ней немногим больше, чем в нем самом, несмотря на громадный рост. Активная и автоматически срабатывающая защита-шерсть жжет его оберег, покалывает накладываемым проклятием даже через защиту, но белизна сияния выжигает проклятие, а Игорь отпускает ногу, падает сверху на тварь, сжимая обе ладони на ее тонкой шее, пытаясь не то душить, не то оторвать ту голову к чертям.       Интимного в их позе нет вообще ничего, несмотря на обоюдную обнаженность, - Игорь уверен, что будет часами отмывать себя от этого прикосновения, если, конечно, выживет, - а вот звериной ярости хватит на двоих. Сам-то Игорь, успокоившийся и частично очищенный, впал в подобие медитации, в каком был лишь он и его цель. Простая, понятная и правильная цель, заключающаяся в том, чтобы именованной твари, какая едва не сделала его своим щенком, больше нигде и никогда не было, чтобы она быть перестала. Руки его, от ладоней и до локтей, аж сверкают белизной, за какой не видно пальцев, словно надел самые белые оперные перчатки на свете. В руках его мощь сияющей Скрижали, в имени какой есть то самое сияние, но тварь не поддается, тварь борется за жизнь с яростью бешеной суки, не знающей страха и сомнений, забывшей о боли и самой возможности поражения.       Тварь, как и он, борется молча, слышно лишь тяжелое дыхание да грохот наносимых ударов, сопровождаемый вспышками обоюдно применяемого волшебства. Тварь бьет его когтистыми лапами, что возникают в момент удара на месте ладоней, но Игорь лишь молча давит, все силы тратя на поддержку сияния и постоянное обновление слоев оберега. А еще на подстройку того оберега к типу атак, применяемых тварью, что подпитала свою активную защиту-шерсть последним активным Сосудом. Этот ее трюк, похоже, имел ту же природу, что и сияние, запечатывая Сосуд, но давая постоянную подпитку пассивно-активным усилением. Игорь не улыбается, не скалит зубы, не желая походить на противницу даже в малом, лишь давит, давит и управляет оберегом, превращая себя не только в бронированную чушку, но и в чушку неподвижную, словно сотней клейких нитей цепляющуюся за свое положение в пространстве на уровне не веса, но концепции несдвижимости.       Никакая физическая сила, какой у суки было в достатке, не смогла его сдвинуть, сбросить, вынудить свалиться с нее и позволить перевести их бой в прежнюю многомерную плоскость с прыжками на стенах. В какой-то миг она перестает бить, хватаясь за его запястья, пытаясь разжать их, покрывая белизну «перчаток» шерстяным ковром. Он не обращает внимания, он просто давит, давит и жалеет о том, что не может детонировать последний сосуд, иначе все-таки лопнет изнутри, перебрав с допустимыми дозами сиятельной белизны. Тварь понемногу продавливает его, продавливает неспешно и неумолимо, разводя локти в стороны, лишая упора и рычага... но не успевает.       Уши режет страшный вой, полный боли и отчаяния, когда шерстяной покров под пальцами продавливается и руки юноши стискивают уже настоящую собачью шею. Вой захлебывается, обращается в булькающий скулеж, когда плоть под пальцами расступается, когда он просто разрывает и трахею, и сосуды в шее, и мышцы, одной рукой ухватившись за позвоночный столб. Одной рукой, ибо второй не хватило места, но в два раза упавшая, пусть и на миг, пока он не перевел все ресурсы на десницу, интенсивность сияния дала твари завершить маневр. Подбивая ему руки, она вынудила его потерять равновесие, выпустить голый позвоночник, успешно стряхнув человека с себя, отбросив его аж в стену, самой вставая на ноги. Покачиваясь, дрожа, заливая пол алой кровью, но стоя и действуя, а не умирая от тех ран, какие должны ее не просто обездвижить, а убить.       Она тоже не теряла время зря, а Игорь и не обратил внимание на то, что за почти минуту, пока он ее душил, а также за полторы минуты, пока она прыгала вокруг него, тварь сумела очистить заполненные белизной Сосуды. Как именно она это сделала, Игорь не знал и не мог даже предположить. У твари, какая прожила много-много веков, прежде чем «пошла на рерол», начиная свой путь заново, но с Именем, не могло не иметься полных рукавов и карманов козырей. И сейчас, торжествуя и скаля морду, она фокусирует все силы на пытающемся встать, но не успевающем юноше, а после начинает активацию песьего языка. Игорь уже видел, как она это делает, он уже знает, что тварь эти Сосуды потеряет, но зато последний удар с их использованием будет даже сильнее, ибо станет нести в себе оскверненные ошметки его собственной атаки, его личного сияния.       Брызжа потоками крови из разорванной, но уже чуточку сросшейся вокруг позвоночника шеи, она раскрывает пасть неестественно широко и... спотыкается, недоуменно пытаясь рукой дотянуться к виску. Рука эта так и застыла в этом жесте, бессильно опав вдоль тела, не сумев вытащить из черепа сияющий белым кусок заточенной арматуры. На лице твари, древней и могучей, имевшей все шансы свое могущество восстановить и приумножить на порядки, на злобной морде Сучьей Дочери промелькнуло совершенно детское выражение недоуменной обиды. А потом она, мазнув взглядом тускнеющих очей по стоящей в дверях Елизавете Альбертовне, медленно и неспешно оседает на изувеченный и заляпанный кровищей пол.       Игорь смотрит в глаза спасшей его женщины, в глаза бесчестной насильницы, предательницы и просто подлой стервы и понимает, что она тогда не к двери побежала, а за выбитой из его руки арматурой. И, судя по просевшему оберегу, а также следам крови на ее ладонях, какие-то псы-охранники тут все же имелись, просто главная тварь их к ритуальному залу не подпустила, даже на случай битвы отдав приказ ждать. Уверена была, мразь, что в быстрой битве восторжествует, что ничего ей пленные сделать так и не сумеют. Игорь еще сам не решил, что именно он желает сказать, желает ли вообще говорить, или предпочтет сразу бить, причем насмерть. Потому что именно в этот момент пропитывающая его тело и суть сияющая белизна окончательно успокоилась, а взбудораженная энергетика и нематериальная суть начинающего Возвышающегося решила с процентами взять с него за его самоубийственное поведение.       Вспышка боли во всем теле и за его пределами воспринята им совершенно спокойно, как должное, он даже не закричал, просто не сумел разомкнуть губ. А потом в эти губы ударил вздыбившийся морской волной пол, заставив еще подумать, мол, не все чары и ловушки поганой псины в белом сгорели. И этого удара его сознание, и без того едва держащееся в дрожащем от перегрузок теле, уже не выдержало, забирая Игоря в царство настигнувшего его тяжелого обморока, избавляя на некоторое время от части тягостей измученного и усталого тела.       И была только темнота, обволакивающая и холодная, словно бушующая за пределами стен университета пурга.       Темнота, густая и плотная настолько, что и малейшего места в ее злой власти не нашлось даже кошмарным снам.