Глава 5

      — Джинни! — выдох Гарри срывался на крик. В ту же секунду он сорвался с места, продираясь сквозь поток бегущих. Он не чувствовал ни ударов локтей, ни чужих тел, ни того, как кто-то зацепил его плечо — только звук собственного сердца, бьющееся безумно в висках и в груди.              Рон побледнел. Его глаза округлились, губы дрожали, но он не колебался — рванул следом.              Гермиона побежала самая первая. Её кидало в жар, живот и все внутренности скрутились в узел. А что, если она там... что, если уже поздно... Но даже мысль об этом вызвала такую острую боль, что внутри всё воспротивилось. Она схватила палочку, прижала к груди и побежала.              Улицы Хогсмида превратились в хаос. Люди кричали, кого-то окутывали защитные щиты, кто-то призывал патронусов, чтобы те проводили их сквозь дым и скопление народа. Воздух стал тяжелым, пропитанным не только гарью, но и магией — чужой, тёмной, враждебной. Он давил, будто невидимая рука стискивала горло.              Под ногами — осколки стекла, разбитые чашки, тёплая жидкость, запах сладкого кофе, который был едва уловим среди запаха смерти. Даже куртки и шарфы валялись на дороге, люди скидывали с себя всё, что сковывало их движения.              Гермиона резко остановилась, когда впереди что-то вспыхнуло. Адское пламя рвануло вверх, проглотив часть стены, и из её недр вырвался магический шлейф — не жар, а волна страха, вибрация настолько резкая, что на мгновение её ноги отказались двигаться.              — Protego Maxima! — крикнула она, выставляя щит, и огонь отбросило в сторону, но ненадолго. Он жадно лизнул купол заклинания, будто испытывал его на прочность.              Пламя задело лицо Гарри, оставляя небольшой ожог на щеке. Но он будто бы этого не почувствовал. Адреналин в крови зашкаливал настолько, что, даже потеряв руку, он бы не пискнул и продолжил бежать. Кофейня, в которую собиралась отправиться Джинни была совсем рядом. Она была напротив места, которое загорелось. Теперь огонь был повсюду. Дома горели, отовсюду падали доски, они забежали в ловушку по собственной воле.              — Она внутри, Гермиона! Я знаю! — закричал Рон, и голос сорвался, почти умоляя. — Я чувствую это! — Рон замельтешил на месте, чуть не плача. Там была его сестра, и он как никто переживал за неё. Гермиона едва ли успела ухватить его за локоть, когда он собирался рвануть внутрь. Крыша здания горела, всё внутри было заполнено дымом. Идти туда без щита – самоубийство.              Гермиона зажмурилась на долю секунды, сдерживая комок в горле. Её сердце било тревогу. Проклятое пламя усиливалось, оно словно чувствовало их страх — росло, питаясь им. Но она заставила себя двигаться. Плевать на страх. Плевать на магию. Джинни — там. И она должна мыслить рационально.              Она выдохнула, сжала палочку, словно кинжал, и шагнула в сторону входа.       — Рон! Гарри! Я попробую затопить пространство, это даст нам несколько минут. Если сработает — вы бегите за мной. Без лишних вопросов.       Их глаза встретились — усталые, пыльные, полные отчаяния. Но в них ещё оставалась искра веры. Гермиона сделала глубокий вдох, подняла палочку и, вложив в заклинание всё, что у неё было — и силу, и боль, и страх — выкрикнула:              — Aguamenti Maxima!              Мир вздрогнул. Воздух перед ней треснул, как зеркало. Мощная струя воды затопила первый этаж здания за считанные секунды.              — Она там! — Закричал Гарри.              Друзья без раздумий прыгнули внутрь.              Дым препятствовал возможности нормально видеть. Они почти что вслепую искали знакомый силуэт, наталкиваясь на обломки, отбрасывая с дороги горящие занавески, уворачиваясь от сыплющихся искр. Жар становился невыносимым — плотный, обжигающий, будто сам воздух пытался прожечь лёгкие изнутри.              Гермиона задыхалась, глаза текли от едкого дыма. В голове стучала только одна мысль: только не опоздать, только бы успеть…              И вдруг — она увидела, мелькание цвета, знакомого до боли. Рыжие волосы, разбросанные по полу, среди пепла и гари. Джинни лежала почти без движения, её грудь еле заметно поднималась. Щёки — пепельно-серые, губы — потрескавшиеся.              — Рон! — Гермиона сорвалась вперёд, упала на колени, хватаясь за Джинни. Пальцы дрожали, когда она проверяла пульс. Он был. Слабый. Но был. Её придавило доской, видимо, когда она пыталась выбраться.              — Я её держу! Помоги! Нам нужно её вытащить!              Рон сразу оказался рядом, раненый, хрипящий, но полный решимости. Вместе они подняли Джинни — Гермиона под плечо, Рон под ноги, — и, спотыкаясь, пошли назад, туда, где ещё действовало заклинание.              Но Гарри не шёл с ними.       — Гарри?! — закричала Гермиона, кашляя от дыма, обернувшись через плечо.       — БЕГИТЕ! — услышала она в ответ, голос был словно отдалённый удар грома.              Гарри замер, всматриваясь в противоположный угол зала. Там, сквозь пламенные языки, едва заметно мелькнул ещё один силуэт. Маленький. Совсем крошечный.              Девочка. Лет одиннадцати. Она дрожала, прижавшись к стене, глаза огромные от ужаса. Не могла кричать. Не могла двигаться. Она была одна. Её светлые волосы были в пепле, она едва стояла на ногах, казалось, что вот-вот и она упадёт.              Без раздумий Гарри бросился к ней.              Он пересёк пространство, охваченное огнём, как в бреду. Всё тело будто превратилось в одно сплошное горящее клеймо, но он шёл. Словно сила внутри — та, что всегда вела его — снова поднимала на ноги. Зелёные глаза девочки были наполнены одновременно ужасом и надеждой на спасение.              — Всё хорошо. Я тебя вытащу. — Его голос был хриплым, но твёрдым. Он наклонился, подхватил девочку на руки. Та вцепилась в его рубашку, не говоря ни слова, только всхлипывая от страха.              Когда он обернулся, вода уже исчезла. Магия Гермионы таяла, воздух вибрировал, начав втягивать огонь обратно в реальность.              Он рванул. Из последних сил. Сквозь стену огня.              Волна жара ударила в спину. Что-то взорвалось — балка обрушилась, кусок стены с треском обрушился рядом. Гарри прикрыл девочку собой, согнувшись над ней. Балка упала рядом, задевая его ногу. Он больше не мог бежать, но из последних сил дополз до выхода. Его подхватили пара крепких мужчин в одеяниях аврората, он отключился, как только его подняли на ноги.              Огонь не утихал. Он выл. Он жил. Он сопротивлялся.              Авроры бросались в пекло, один за другим, словно в последний бой. Палочки направлялись к языкам пламени, произнося одно и то же заклинание:              — Aguamenti Maxima!              Из палочек били струи воды — мощные, грохочущие, почти как потоки из водопадов. Они с гулом врезались в горящие здания, обрушиваясь на крыши, проливая надежду сквозь ад. Но даже магическая вода не всегда справлялась. Пламя извивалось, отскакивало, вырывалось обратно, с шипением поднималось вверх, словно издевалось.              — Это не обычный огонь! — закричал кто-то из авроров. — Это… это похоже на адское пламя!              — Оно реагирует на страх, не забывайте! Будьте спокойны! — другой аврор, более опытный, усиливая голос заклинанием, прокричал команде.              Гермиона стояла в стороне, зажимая себе рот рукой, когда авроры унесли Гарри и Джинни. Она хотела бежать за ними, быть рядом, держать Гарри за руку… Но она увидела, как из развалин соседнего дома вытащили ребёнка без сознания. Рядом кто-то кричал — женщина с кровью на лице. Её муж застрял в доме.              И снова — выбор.              Она встретилась взглядом с Роном. Он стоял чуть дальше, стиснув зубы, сжав кулаки, наблюдая за бушующим адом.              — Рон… — выдохнула она.              Он сразу понял.              — Идём. Мы не можем просто стоять. Мы должны… помочь.              Без лишних слов они кинулись вперёд. Рон подхватил заклинание авроров, усиливая водяные потоки. Гермиона — выстроила щитовые барьеры, защищая тех, кто пробирался сквозь огонь. Она бежала от одного пострадавшего к другому, вытаскивая за руку, накладывая базовые целительские чары, останавливая кровь, ожоги, давая им ещё немного времени. Каждый крик отзывался в ней, как пощёчина. Но она не позволяла себе сломаться.              — Salvium Ferre! — закричала она, обрушив завал, за которым задыхался подросток. — Mobilicorpus! — и тело взмыло в воздух, уносясь к безопасной зоне.              Они с Роном действовали, как единый механизм — без слов, только взгляды, жесты, магия. Он ломал двери, она спасала. Он гасил огонь, она находила выживших. Кожа обожжена, волосы в саже, руки трясутся — но они не останавливались.              — Сюда, быстро! Ещё трое внутри! — крикнул аврор, указывая на дом, крыша которого трещала.              Рон рванул вперёд. Гермиона — за ним.              Они не знали, сколько человек уже спасли. Но они знали — пока есть шанс, хотя бы один, они не остановятся.              Пока горит пламя — в них тоже горит свет.              Гермиона задыхалась — легкие срывались в кашель, заклинания звучали всё слабее. Ад вокруг никак не утихал. Она уже почти выдохлась, кожа жгла, магия внутри трещала на изломе. Но она не могла остановиться.              Она облокотилась на стену, в попытках восстановить дыхание, и дать магии немного восстановиться. К тому моменту прибыло огромное количество спасателей, были задействованы все магические подразделения защиты. Каждый аврор, бросив всё, прибыл, чтобы вытаскивать людей. И несмотря на это, пламя не хотело останавливаться. Оно, подобно человеку, сражалось, спорило, почти издевалось над всеми.       Язык пламени, будто специально, лизнул крышу дома, под которым она стояла. Деревянная крыша начала гореть, доски и балки полетели вниз, с грохотом падая на пол. Гермиона, не успев применить защитное заклинания, мертвым грузом рухнула на землю, придавленная обломками. Она пыталась подняться на локти, пыталась отбросить завалы, но они не выпускали её из своих объятий. Мир плыл перед глазами, веки так и норовили закрыться. Она пыталась закричать, позвать Рона, который вытаскивал какую-то женщину прямо из магазина канцелярии, или же просто привлечь внимание хоть кого-то. Но из её горла вырывался только глухой хрип и кашель. Голова закружилась падая на пол. Мир теперь показывался ей по кадрам, когда ей хватало сил открыть глаза.       В момент, когда она подумала, что битва окончена, знакомая холодная рука схватила её за плечо, мощное заклинание отбросило обломки. Испуганные глаза Малфоя — последнее, что она увидела достаточно четко, чтобы запомнить. Его зрачки сузились от страха, превратившись в две маленькие точки. Ледяные глаза, обычно безразличные или насмешливые наполнились ужасом. Он выкрикивал её фамилию, тряс за плечи, но в ответ она могла лишь прохрипеть что-то нечленораздельное.       Малфой подхватил её на руки, пробираясь сквозь вновь разыгравшийся огонь, и вынося её прочь из деревни. Для него дорога до Хогвартса казалась целой вечностью, для неё – минутой. Темнота закрыла ей глаза, как только она перестала чувствовать запах дыма и тёмной магии.       Драко действовал машинально, он бежал с ней на руках из последних сил. На его руках красовались ожоги и синяки, но это самое незначительное из всех проблем. Он знал, что она и Джинни пойдут в Хогсмид. Паркинсон ещё утром проболталась, что её подружка идёт в Хогсмид с Джинни Уизли. Он знал, что Пожиратели подожгут эту деревню. Его предупредили. И у него была возможность хоть как-то попытаться её предупредить тогда у озера. Плевать, что он сдал бы себя с поличным. Но если она умрёт – эта смерть будет исключительно на его руках.       Малфой недолюбливал Гермиону, но он точно не желал ей смерти. Пока он нёс её бездыханное тело – его била дрожь. Он никогда не убивал. Это первый раз на его памяти, когда он видел столько смертей и смертельно раненных в одном месте. Слизеринец бежал в Хогсмид за пять минут до поджога, впопыхах приняв решение спасти хоть кого-то. Нет, он не думал, что это будет именно она, но увидев её кудрявые волосы, Драко без раздумий бросился разбирать завалы. Пока её рыжий уебок принимал благодарствования от женщины, которую вытащил из не задетого огнём дома.       Никогда ещё лазарет не казался так далеко, как в этот момент. Авроры каждую секунду заносили тела. Почти весь лазарет был занят. Некоторых сразу направляли в Мунго, но многим нужна была неотложная помощь. Мадам Помфри, и ещё несколько целителей, которых, видимо, прислало Министерство, бегали от одной койке к другой. Помфри ахнула, как только увидела Гермиону на руках у Малфоя, и тут же наколдовала ещё одну кровать для неё. Малфой так крепко вжался в её тело, что Помфри пришлось чуть ли не вырывать девушку из его рук.

***

      Весь день прошел как в тумане. Хотя, скорее, в дыму.             Гермиона открыла глаза. Ноющая головная боль тут же захватила её. Её тошнило, и уже через несколько секунд рвотные позывы стали настолько сильными, что ей пришлось повернуться на бок и вырвать. Девушка ощущала дезориентацию, не могла понять, где она находится. Память подкидывала ей фрагменты из недавних происшествий, и каждое воспоминание будто бы усиливало головную боль в несколько раз. Чертовски сильная боль в рёбрах прошила её тело, словно кинжалом. Запах гари всё ещё ощущался в носу. Из окна уже виднелся свет луны, который озарял всю комнату. Немного подождав, пока колюще-режущая хоть на секунду отпустит, и нащупав выключатель от настольной лампы, она нашла в себе силы покрутить головой, в попытках понять, где она.       Приглушенный свет от лампы на время ослепил её, а потом открыл вид на лазарет. Более пятидесяти учеников лежали на кроватях. К кому-то были прикреплены капельницы с крововосполняющим зельем, кто-то был почти полностью обмотан бинтами из-за ожогов. Джинни в комнате не оказалось. Страх снова на секунду сковал всё тело, а за ним пришло осознание, что её, вероятно, направили в Мунго на лечение. Она дышала, когда её вытащили. Гарри расположился на соседней койке. Всё его тело было обмотано бинтами, на столе стоял костерост и зелье очень крепкого сна. Ему досталось больше, чем остальным. Рона также не оказалось рядом, он, вероятно, поехал в Мунго с Джинни.              Сама же Гермиона ощущала трение бинтов под больничной сорочкой. Она помнила свои ожоги на руках и ногах, и, вероятно, упавшие обломки от крыши раскрошили ей рёбра, из-за чего её и не транспортировали в Мунго, это было опасно для роста костей. Костерост никогда не действовал приятно, но в совокупности с сотрясением и отравлением угарным газом – это чувствовалось ещё хуже. Она ощущала каждый новый сантиметр её скелета.              Девушка медленно прикрыла глаза, пытаясь хоть на секунду унять рвущиеся изнутри пульсации боли. Она ощущала себя разбитой до основания — словно её тело было перетёрто в порошок, а затем снова собрано неправильно. Даже лёгкое движение головы отзывалось вспышкой боли перед глазами. Но что-то ещё гнало её вперёд — мысль. Важная. Забытая. Неуловимая.              Что-то случилось…И она должна была это вспомнить.              Она снова попыталась прокрутить в голове последние минуты перед тем, как провалилась в темноту. Была паника. Огонь. Крики. Она и Рон вытаскивали Джинни. Гарри… Гарри спас ту девочку. Она помнит. Она кричала, звала его по имени, а потом… потом был грохот. Крыша.              Обломки. Камень. Воздух выбило из лёгких. Рёбра… адская боль. Темнота.              И в этой темноте – чьи-то руки.              Резкий толчок в груди, как будто сердце вспомнило забытое чувство, и Гермиона резко выдохнула. Её трясло. Малфой вытащил её.              Его серые глаза, наполненные ужасом, трясущиеся руки. Мощнейшее заклинание, которое отбросило огромную кучу мусора за долю секунды. Отрывки этой сцены всплывали у неё по очереди, вызывая ещё большее непонимание ситуации? Он спас её? Нет, он не просто спас, он тащил её до самого Хогвартса на руках, он даже не передал её аврорам. Гермиона вспоминала фрагменты той дороги до замка, вспомнила, что параллельно Драко накладывал диагностирующие заклинания, пытался остановить кровь из разреза на рёбрах, бил её по щекам, приводя в сознание, как только она отключалась. Всё было размыто и едва уловимо, но она почему-то не сомневалась в том, что это правда, а не выдумка её затуманенного рассудка.              Она чувствовала, как усталость снова обрушивается на плечи. Измождённый рассуждениями мозг не выдерживал, тело требовало отдыха. На тумбочке у кровати стояла бутылочка с биркой, выведенной изящным почерком мадам Помфри: "Сонное зелье. Принимать при тревожности."              Гермиона долго смотрела на неё, будто в сомнении — стоит ли снова уходить в темноту, зная, что там ждут воспоминания. Но боль в теле и невыносимая тяжесть мыслей взяли своё. С трудом открыв флакон и отпив несколько глотков, она ощутила, как тепло прокатывается по горлу, по груди, расползается по конечностям. Она пообещала себе снова подумать об этом. Но только утром.              Веки стали тяжёлыми. Мир начал расплываться.              — Мисс Грейнджер! Гермиона! Поднимитесь, пожалуйста, мне нужно заменить бинты.              Высокий голосок мадам Помфри заставил Гермиону открыть глаза, снова вкушая все последствия сотрясения. Голова продолжала раскалываться, но, кажется, её состояние улучшилось в сравнении с этой ночью. Рёбра уже не болели, а лишь напоминали о недавнем переломе небольшими покалываниями под кожей. Новые кости проходили адаптацию под кожным покровом. Целительница легко поглаживала её по голове, обеспечивая мягкое пробуждение.              — Я заменю бинты и дам Вам обезболивающее, обещаю. Из-за большого наплыва пациентов – зелья едва хватает. Новая партия будет готова с минуты на минуты. Профессор Снейп работает в поте лица. А пока что попробуйте стать на ноги.              Женщина немного потянула Гермиону за руку, за участок, который был свободен от бинтов, помогая ей встать. Ноги казались ватными, за столь большое количество времени, которое она провела в постели – они безумно затекли. На столе стоял стакан воды, гриффиндорка, жадно ухватившись за ручку, осушила его за мгновение.              — Мадам Помфри, где Гарри, Рон и Джинни? — Голос девушки был хриплым, она словно забыла как разговаривать.              — Мистера Уизли я отпустила практически сразу, он не сильно пострадал, так что я выписала ему разрешение на сопровождение его сестры, Джинни Уизли, до больницы. Мисс Уизли, соответственно в Мунго. Множество переломов, сильнейшее отравление и сотрясение. Я оказала ей неотложную медицинскую помощь, и передала аврорам. Мистер Поттер ушел сегодня утром. Точнее, я его выгнала. Наглый мальчишка чуть не выломал двери лазарета, пытаясь выбить разрешение остаться с вами! Я уже думала звать подмогу! — Голос целительницы налился возмущением, глаза округлились, а брови подскочили вверх. Поттер её значительно выбесил.              Её реакция вызвала у Гермионы короткий смешок. Она представила, как Гарри сражается с мадам Помфри, пытаясь остаться в лазарете.              — А можно ещё кое-что спросить?... — Гермиона немного замешкалась, смущаясь. Она не знала, стоит ли задавать этот вопрос, но ей и не пришлось. Женщина будто прочитала его у неё в глазах, немного улыбнувшись.              — Мистер Малфой сидел с Вами до последнего, пока я оказывала неотложную помощь. Потом я тоже его выгнала. Он приходил к вам вечером, но вы крепко спали. — Её глаза налились таким теплом и добротой, что Гермиона ещё больше засмущалась, краснея, словно помидор.              Она должна его поблагодарить.              — Я думаю, что к обеду уже отпущу Вас, мисс Грейнджер. Я потребовала у Макгонагалл освобождение от уроков для Вас, хотя бы на понедельник. Только Вы должны пообещать мне, что хотя бы эти два дня будете пить много воды и как можно меньше передвигаться. — Помфри строго заглянула ей в глаза, пригрозив пальцем. Она знала, что её указания вылетят у девушки из головы, как только та закроет за собой дверь.              Гермиона улыбнулась и кивнула головой, снова усаживаясь на кровать, и открывая книгу, которую кто-то оставил у неё на столе. Основы защитной магии. Головная боль вряд ли позволит ей читать, но она хотела хоть как-то скоротать время.              Прошло немногим больше часа, когда целительница вернула Гермионе её постиранные и идеально выглаженные вещи. Белая рубашка пахла лавандовым мылом, но запах почти мгновенно затерялся в вязкой, липкой тревоге, которая будто обволакивала всё вокруг. Натянув свитер поверх и криво завязав галстук, Гермиона сделала глубокий вдох — но в груди стало только тяжелее.              Каждый шаг по коридорам Хогвартса звучал глухо. Как будто сам замок скорбел.              Пол из серого камня больше не отражал свет факелов, а окна, казалось, намеренно затянулись дымкой. Ни одного голоса, ни одной шутки, ни одного звона — только шорох шагов и редкое, сдерживаемое всхлипывание, доносящееся из-за углов. Ужас случившегося ещё не успел улечься. Он будто застрял в стенах.              Гермиона на секунду остановилась у входа в Большой зал.              Свет был тусклее обычного — словно кто-то наложил чары, чтобы снизить его яркость. За длинными столами сидели ученики, но их было намного меньше, чем обычно. Места, где обычно царили смех и живая болтовня, теперь напоминали зал траура. Некоторые ели молча, не поднимая взгляда от тарелок. Другие просто сидели, уткнувшись лицами в ладони или смотря в пустоту, будто их сознание всё ещё находилось в пылающем Хогсмиде. Профессора перемещались между рядами, как тени, мягко утешая, но даже их лица были серыми и отрешёнными. Большая часть учеников сидела с перебинтованными конечностями, а те, кому посчастливилось в этот день сидеть в своей комнате выглядели как призраки.              За столом Гриффиндора расположился Гарри. Джинни и Рон, кажется, всё ещё не вернулися. Гермиона с трудом сглотнула ком, подступивший к горлу. Глаза Гарри были стеклянными, он никого не видел и не слышал, сидя с краю скамьи. Его тарелка была практически полной, он, вероятно, и не завтракал.               Тело саднило от ожогов, но сейчас гораздо сильнее болела душа.              На потолках, вместо флагов факультетов висели чёрные полотна — знак памяти. Некоторые места за столами факультетов пустовали, и это не оставляло сомнений о наличии жертв. Стулья, на которые больше никто не сядет. Смех, который уже никогда не прозвучит. Лица, которые остались только в памяти — и в криках, что до сих пор звенели в голове.              Люди в Хогсмиде кричали, моля о помощи высшие силы. Но даже Бог, если он существует, был не в силах помочь в тот день. Гермиона слышала их даже сейчас — в слабом шелесте ткани, в глухом стуке посуды, в каждом шорохе. Они сгорели заживо. Её однокурсники. Её знакомые. Те, с кем она делила занятия, учебники, перья. Те, кого она, возможно, ругала за невнимательность на парах. Те, кого она не успела спасти.              Сердце внутри билось, как испуганная птица, загнанная в клетку. Она чувствовала, как глаза начинают наполняться слезами, но даже плакать было страшно — словно слёзы могли нарушить ту вязкую, священную тишину, которая окутала Большой зал.              Как жить с этим? Как встать завтра? Как открыть учебник? Как улыбнуться, если внутри нет больше ничего, кроме боли?              Наконец заставив свои ноги идти, Гермиона приблизилась к столу. Гарри наконец заметил её присутствие. В его глазах на секунду мелькнуло что-то вроде радости, но потухло также быстро. Они даже не поздоровались, только перекинулись сочувствующими взглядами. Не было смысла даже стараться говорить о чем-то отвлеченном. Молчание всего зала ощущалась как дань уважения погибшим.              Макгонагалл спустя какое-то время вышла к трибуне, привлекая к себе внимание.              — Дорогие ученики, уважаемые преподаватели. Сегодня я стою перед вами не как директор школы. Сегодня я — одна из вас. Та, кто скорбит, кто теряет, кто ищет ответы в темноте. Мы пережили ужас, который невозможно описать словами. Наш дом — Хогвартс — всегда был для нас убежищем. Но теперь и он дрожит от боли, разделяя с нами утрату. Мы потеряли учеников. Друзей. Тех, с кем делили трапезы, смех в коридорах, ночные разговоры в гостиной. Тех, кто вчера сидел рядом с нами за этими столами — а сегодня их места пустуют. Это не просто утрата. Это — рана, которая ещё долго будет болеть. Я не попрошу вас быть сильными. Это несправедливо. Вы имеете право плакать, кричать, злиться, бояться. Вы имеете право чувствовать всё. Но я попрошу вас не забывать. Помните тех, кого с нами больше нет. Не только их лица, но и их смех. Их мечты. Их шутки. Их стремления. Потому что пока мы помним — они с нами. Хогвартс — это не просто стены. Это — вы. И каждый, кто сегодня жив, носит в себе свет тех, кого мы потеряли. Берегите друг друга. Не озлобляйтесь. Не давайте злу отнять то, что делает нас людьми. Я обещаю вам — мы сделаем всё, чтобы остановить это зло. Потому что это был не просто огонь — это была безмолвная тьма, вырванная из недр ада людьми без сердца.              Профессор старалась держать себя в руках, но тем не менее, её голос надрывался, а слёзы текли по щекам, очерчивая морщинки. Каждый из присутствующих постарел лет на десять.              Эта трагедия словно завязала петлю на шее. Один неверный шаг, и табуретка, якорь, удерживающий тебя в этом мире, упадёт, оставляя тело сперва биться в конвульсиях, а после бездыханно висеть над землёй.              Война в дуэте со смертью стояла на пороге, затаившись и поджидая своего часа. И она покажет своё лицо в самое солнечное утро, или в прекрасную лунную ночь, напоминая, что у свободы есть своя цена.              Гермиона скользнула взглядом по столу Слизерина, в поисках уже знакомых светлых волос. Малфой сидел, опустив взгляд в тарелку. Он будто не присутствовал. Его тело расположилось на стуле рядом с Забини и Ноттом, но сознание было дадеко от стен Хогвартса. В последнее время в его глазах читалась такая усталость и изнеможение, что даже смотреть на него было больно. Гриффиндорка не привыкла сочувствовать таким как он, но благодарность из-за его поступка перебивала любое отвращение к нему, как к человеку. Он был бледен, словно фарфор. Его плечи напряжены. Вся фигура будто застыла. И только руки — привычно, рефлекторно — теребили манжету мантии, будто это единственное, что ещё держит его в реальности.              Пэнси Паркинсон впервые не прижималась к его руке. Её лицо выглядело как после многочасовой истерики. Она была в каком-то простеньком сером свитере и впервые на памяти Гермионы без тёмной помады на губах. Теперь не оставалось сомнений, она кого-то потеряла в том огне. Возможно даже себя. Сочувствие, при виде всех этих пустых лиц, разливалось дёгтем по всей брюшной полости.              — Гарри, — голос Гермионы будто вывел его из транса, заставив резко дернутся. — Зайдём к Макгонагалл после обеда? Я хочу с ней поговорить. Сегодня не пришёл выпуск Ежедневного Пророка.              Поттер ещё раз дёрнулся, как от нервного тика, и нахмурил брови. Он не заметил отсутствие газеты на столе за завтраком. Осознание ударило громом.              — Министерство теперь не знает, как признать свою ошибку, и выбирает версию, которую можно приплести к чертовому Адскому пламени, которое сожгло половину деревни? Феноменально. — Глаза Гарри налились агрессией, он говорил почти что сквозь зубы.              — Министерство говорит… — парень, сидящий рядом, подал голос, услышав их разговор. — Моя мама журналистка в Пророке, и Министерство запретило выпускать сегодняшний тираж, они называют это… — он обернулся, проверяя, нет ли лишних ушей рядом. — Несчастным случаем.              Это была жирная пощечина всем погибшим и пострадавшим. Тем, кто потерял в огне близких, тем, кто спасал себя и своих детей из пылающих зданий.              Несколько секунд они просто в шоке смотрели на этого паренька и, выдав ему короткое “спасибо, ты очень нам помог”, и мгновенно побежали к выходу из зала, догоняя удаляющийся силуэт Макгонагалл.              Они бежали по коридору в такой ярости, которая могла разрушить весь замок до основания. Грудь будто горела, рёбра начали наказывать девушку за то, что она не послушала наставления Помфри, но ей было всё равно. Когда человеком движет подобная боль и злость — физическим страданиям не остаётся места.              — Грейнджер! Стой! Пожалуйста! — Женский голос прозвучал из-за спины, заставляя Гермиону и Гарри удивлённо развернутся. Пэнси подбежала к ним вся красная и со сбитым дыханием.              Гарри злостно сжал кулаки, готовясь к перепалке.              — Паркинсон, сейчас не до твоих тупорылых насмешек, уёбывай.              На лице Пэнси промелькнуло чувство вины, она явно бежала за ними не для того, чтобы отрепетировать свою новую издёвку. Растрёпанные волосы больше не выглядели идеально ровно, они превратились в естественные волны. Искусанные до крови губы, отсутствие макияжа и бесформенный серый свитер. Паркинсон казалась совсем другим человеком в таком виде. Она теперь была похожа на живого человека, а не на куклу.              — Можешь отодвинуть свой синдром главного героя в сторону хоть на секунду, Поттер? — она попыталась знакомо-язвительно скривить губы, но в этот раз не получилось достаточно убедительно. — Я хочу поговорить с Грейнд… Гермионой. — Слизеринка направила на неё взгляд, будто ища в её лице поддержки.              Гермиона схватила Гарри за руку, останавливая начинающуюся перепалку, и вскинула брови вверх от удивления. Паркинсон впервые назвала её по имени. Даже фамилию она от неё слышала гараздо реже, чем “грязнокровка”.              — Гермиона, я… Я хотела сказать… — Она опустила голову, сжимая руки в замок и прикусывая губу, снова заставляя рану на ней кровоточить. — Спасибо.              Гриффиндорка не знала, что может ошарашить её больше, чем это спасибо. Разве что публичное раскаяние Волдеморта.              — В том огне… Ты спасла мою сестру, которая пошла в Хогсмид с подругой в тайне от меня. И… Я больше не буду называть тебя грязнокровкой. Никогда. Ты человек намного лучше, чем я, и я всегда так считала. Извини, что помешала.              Гермиона застыла, уставившись на Паркинсон, как на тролля на первом курсе. И тем не менее, несмотря на ступор, улыбка сама поползла вверх по её лицу. Пэнси, заметив такую реакцию, также радостно улыбнулась и побежала обратно в сторону Большого зала.              — Ахуеть. — Гарри был удивлён не менее.              Обсуждать это не было времени, так что после того, как эффект неожиданности прошел, они тут же рванули к кабинету Макгонагалл.              Гермиона дважды постучала в дверь. Та почти сразу распахнулась — как будто директор уже ожидала их.              Макгонагалл сидела за своим столом, устало откинувшись в кресле. Её лицо было бледным, на лбу пролегли глубокие морщины. Запах пергамента и корицы, который обычно можно было услышать в этом кабинете, теперь сменился на запах успокаивающего зелья. Она сняла очки, посмотрела на них сверху вниз с такой грустью, что на миг Гарри захотел просто промолчать. Но было уже слишком поздно.              — Профессор, — голос Гермионы дрогнул. — Мы знаем, что газета не вышла не случайно. Что Министерство собирается назвать это "несчастным случаем". Они продумывают план как замять это, мы должны им помешать. — Слёзы от горечи своих слов начали скапливаться в уголках её глаз. Но она не могла сейчас плакать. Точно не в этом кабинете. Она не хотела, чтобы декан Гриффиндора жалела её. Потому что Гермиона никогда не нуждалась в жалости.              Макгонагалл закусила губу и медленно встала из-за стола. Она обошла его, проводя кончиками пальцев по тёмной древесине, встала напротив учеников и выдержала недолгую паузу, обдумывая, как правильно выразиться.              — Я не одобряю их действий, — сказала она с горечью. — Но… на данный момент… у них нет объяснения, которое они готовы озвучить. Они боятся паники и правды. Больше смерти.              Гарри шагнул вперёд, глаза горели, как угли в очаге:              — А что Вы скажете детям, которые сгорели заживо? Что их смерть — дипломатическое недоразумение? Что скажете родителям, которые получат тела своих детей в закрытых гробах ?! — Он ударил кулаком по книжному шкафу рядом. — Что они все погибли от несчастного случая? Почему Вы не объявили при всех, что это был не просто пожар? Это и так уже все знают, но Ваше молчание – поддержка зла. И Вы, потакая Министерству, только поддерживаете их гнусные планы! Все знают, что Волдеморт скоро атакует, и мы…              — Хватит! — выкрикнула Макгонагалл и, неожиданно голос её сорвался. — Вы думаете, я не борюсь? Я… каждую ночь... я считаю погибших! Я видела их, я держала за руку умирающего третьекурсника, который спрашивал, где его мама. Вы думаете, мне всё равно? — Голос директора дрожал, а глаза, и так уставшие, покраснели ещё больше.              Гарри отступил на шаг. Даже Гермиона замерла. Впервые они увидели в профессоре не только силу — но и человеческую боль.              — Мы хотим помочь, — тихо сказала Гермиона. — Мы не можем просто сидеть. Мы хотим, чтобы люди знали правду. Чтобы никто не посмел забыть, что произошло.              Макгонагалл посмотрела на неё, а потом перевела взгляд на Гарри.              — Вы, как и всегда, не готовы отступать… — Она медленно кивнула. — Хорошо. Я добьюсь, чтобы завтра утром в Большом зале прозвучало настоящее сообщение. И я упомяну имена всех погибших. Все их имена. Но… обещайте мне одно.              — Что угодно, — ответили они в унисон.              Макгонагалл посмотрела им в глаза, поочерёдно.              — Не становитесь теми, против кого мы с вами боролись. Сохраняйте свет. Даже в самой кромешной тьме. И никому не доказывайте свою правоту. Говорите о случившемся прямо, но помните, есть люди, которые не готовы это услышать. Не сейчас. И, мистер Поттер, к слову, Вы никак не хотите прокомментировать это?              Профессор держала в руках записку. Ту самую записку, которую отправил Дамблдор. Они так и не открыли её тем вечером. В глазах Гарри мелькнуло облегчение. Он думал, что она потерялась в пожаре. Но челюсть Макгонагалл была сжата, а в глазах читалась тревога. Она уже её прочитала.