5.Сенокос

      Экзамены подошли к концу, а вместе с ними — и второй год учебы Нины в университете Митраса. Впереди девушку ждали летние каникулы.       Нина ехала в общественном дилижансе по пыльной грунтовой дороге, ведущей из столицы в Эрмих — город-карман стены Сина. Там ей предстояло сделать пересадку, чтобы далее держать путь в Трост.       Поездка заняла целый день. На следующее утро, переночевав на постоялом дворе окраины Троста, отдохнувшая и улыбчивая, Нина вышла на улицу, где уже толпился народ в ожидании попутной повозки.       Девушку охватило двойственное чувство, когда она забралась в крытую деревянную телегу с грубыми лавками в качестве сидений и валяющимися под ними ошметками соломы: колымага очень явно напомнила ей ту самую, на которой она, бывало, путешествовала из военного училища домой и обратно. И потому к ощущению ностальгии примешивалось радостное облегчение. Ведь те дни жизни в казарме были уже далеко позади.       Две крестьянки с рыжими курами в корзинах уселись напротив и стали удивленно таращиться на чужеродно одетую незнакомку: на ее белоснежную блузу с кружевным воротом и пышными рукавами, льняную голубую юбку и элегантную соломенную шляпку, сидящую на копне каштановых локонов чуть боком. На талии у девушки атласом блестела синяя широкая лента, в тон той, что была на шляпке.       Студентка поставила на колени небольшой коричневый саквояж из поблескивающей кожи и улыбнулась женщинам.       — Уж больно жалко вашу блузу, госпожа, — сказала ей одна из них. — Запылится по дороге.       — Не страшно, — улыбнулась Нина. Ее сердце было полно трепета — так себя чувствуешь, когда после долгого отсутствия едешь домой.       Стоял разгар лета, жаркий июль. Солнце уже было высоко и палило вовсю, когда девушка наконец добрела до калитки своего дома, чувствуя, как по спине льется пот. Она поставила саквояж на порог, оглядела свои мокрые подмышки и неприятно сморщилась. А затем заметила на двери замок.       Все были в лугах. Июль — время заготовки сена.       Девушка досадливо вздохнула. Страшно хотелось пить. Прежде чем отыскать в хлеву на полках среди хлама запасной ключ, Нина решила сначала спуститься к колодцу, что находился в низине за огородом позади дома. Проваливаясь каблуками в серую, иссохшую от зноя землю, девушка направилась к цели.       Не заботясь о своем новом городском наряде, она принялась крутить ворот. Пока мокрое ледяное ведро медленно поднималось вверх, девушка морщилась от напряжения: руки уже успели отвыкнуть от такого рода занятия.       Кряхтя, она кое-как взгромоздила ведро на борт колодца, расплескав часть жидкости себе на одежду. Нина наклонилась и начала жадно пить. Лицо обдало прохладой подземного источника.       Сполоснув блестящие от пота лоб, щеки и шею, Нина выпрямилась и издала вздох облегчения. Повсюду стояла тишь. Деревня находилась будто в полудреме. Только кузнечики в траве не прекращали свой ленивый, монотонный стрекот.       — Хорошая работа, Браус! Молодец.       Нина рывком развернулась. На тропке, ведущей к колодцу от дома Бозардов, ухмыляясь, стоял Оруо. Рукава рубахи лихо засучены до локтей, на голове — светлый полотняный платок, собранный в узел на затылке и защищающий от жары. В руке парень держал дужки двух больших ведер. Высокие сапоги со слоем пыли, темные влажные пятна на груди, торчащая из-под платка и прилипшая ко лбу прядь волос — всё это говорило о том, что он пришел прямиком с покоса.       — Ну привет, — улыбнулся друг. — Давно не виделись.       — Оруо?! — от удивления девушка даже забыла поздороваться. Парень, приосанившись, подошел к ней.       Нина не видела его больше года. Она не могла не отметить, как он возмужал и стал шире в плечах. Служба в разведкорпусе сделала свое дело.       — Неужели это ты? — выдохнула Нина, даже немного смутившись, чего не ожидала от себя. Уж приятель Оруо никогда не вызывал у нее таких эмоций.       — Не похож? — бросил он, важно выпятив грудь вперед и подбоченясь. — Эта косьба в поле по сравнению с полетами на УПМ — какой-то детский лепет.       Нина засмеялась, узнавая того самого Оруо.       — А как же твоя служба?       — Я попросил капитана Леви отпустить меня в увал на три дня. Чтоб помочь семье с сеном. Завтра на рассвете уже уезжаю обратно.       — Капитана Леви? — изумилась Нина. — Так ты в его отряде?!       — Ты чего так удивляешься, Браус? Да, он сам меня выбрал, — горделиво произнес парень. — А ты думала, я тебе слабак какой-нибудь?       — Нет, не думала, — улыбнулась девушка и потупила взгляд. — Я… просто… не ожидала… Ты молодец.       — Спасибо за похвалу, — отвечал Оруо с довольным видом. — Ну, а ты? — он оглядел ее с ног до головы. — Слушай, вот это прикид… Я даже, если честно, не сразу тебя узнал. Смотрю издали и думаю, что это за щеголиха возле нашего колодца возится?       — Да хорош тебе, — Нина неловко одернула юбку.       — Ладно, Браус, нормальный у тебя прикид, не переживай, — улыбнулся друг. — Кстати, если хочешь, пошли со мной на луг. Поздороваешься со своими. Они все сейчас там. Даже пёс.       Нина посмотрела в сторону дома.       — Да, только переоденусь. И неплохо было бы чего-нибудь перекусить с дороги.       — Понимаю, — протянул Оруо, снова бросая беглый взгляд на кружева ее блузы и блестящую ленту, опоясывающую талию.       Через некоторое время друзья встретились на грунтовой дороге между дворами и направились за окраину деревни. Нина облачилась в свое старое платье, повязала голову косынкой и вооружилась граблями.       — Так ты сейчас целыми днями пропадаешь на покосе? — спросила она друга.       — Ага, с раннего утра там торчу… Давай сюда, — Оруо забрал у нее грабли и бойко закинул их себе на плечо. — Кошу, пока роса не спадет. А потом ворошим и убираем. Ну ты, наверное, помнишь. Я вот сейчас отлучился воды в дом наносить. И вдруг тебя встретил… — он хмыкнул. — Надо же.       По лугам, мимо которых лежал их путь, полосами тянулось множество валков — длинных низких куч из высохшей травы. Это был результат работы женщин и детей, которые сгребали и подбирали ранее скошенное мужчинами сено. Те в свою очередь, в холщовых рубахах, потемневших от пота, ловко управлялись с вилами, поддевая сенные охапки и зашвыривая их на телеги.       Над землей висел запах подсушенных трав, нектара луговых цветов и пыли. Между валками лошади медленно перемещали телеги. Самые загруженные из них напоминали плавающие по лугу стога.       — Почти пришли, — бросил Оруо, пожевывая стебелек тимофеевки и щурясь от солнца.       Участки Браус и Бозард располагались рядом. Нина издали увидела отца. Он так же, как и большинство мужчин на покосе, резво орудовал вилами, отправляя на телегу сено порцию за порцией. Наверху стояла мачеха и принимала урожай, руками распределяя его по поверхности воза. Гнедая лошадь послушно ждала перехода вдоль валка, постоянно встряхивая мордой, подергивая лоснящейся кожей на боках, размахивая хвостом и переступая с ноги на ногу, чтоб отогнать оводов.       Чуть поодаль, в тени молодой осинки друзья разглядели девочку-подростка. Она сидела, скрестив ноги под длинным подолом юбки, и держала в руках лезвие косы, размашисто натачивая его наждачным бруском. Рядом с ней юрким пятнышком ошивался ее питомец, скорее всего, вынюхивая мышей-полевок в траве.       — Сеструха твоя как обычно. Она, кстати, каждое утро выходит косить вместе с мужиками, — Оруо слегка покачал головой, в очередной раз удивляясь лихим замашкам Саши. — Ну дает… Уверен, в военную полицию ее примут с распростертыми…       — Ладно, Оруо, — перебила его Нина. — Я пойду.       Посмотрев на нее с легким недоумением, парень снял с плеча грабли и отдал их обратно девушке.       — Бывай, Браус. Думаю, еще увидимся сегодня.       Нина посмотрела Оруо вслед. Интересно, скольких титанов он истребил за этот год? Что успел увидеть там, за стенами? Девушка чувствовала, что под своей обычной беззаботностью парень прячет новый опыт. Оруо по-прежнему шутил и важничал. Но взгляд выдавал его. В годы училища его удаль всегда служила спасением и защитой от учебных проблем. Но теперь под ней скрывалось нечто другое. Это было похоже на тяжесть, природу которой девушка пока не могла точно понять.       Размышления Нины прервал приближающийся к ней ураган: Саша, подобрав повыше юбку, чтобы легче бежать, неслась, перепрыгивая через валки и громко вопя имя сестры.       Как обычно, младшая Браус заключила Нину в крепкие объятия. Та про себя отметила, что с каждым приездом в них становится все сложнее дышать.       — Ну наконец-то ты приехала! — выпалила Саша, когда выпустила Нину, и пока та старалась отдышаться. — Я уже думала — всё! Совсем затянули тебя прелести столицы! Не увижу я больше сестру свою родную!       — Не говори такой ерунды, — засмеялась девушка и вдруг удивленно заметила: — Саша, ты что… стала выше меня?!       — А то что ж, — округлила глаза та. — Мне уже 13!       Нина встретилась взглядом с отцом. Тот опустил вилы и, глядя в ее сторону, издали кивнул ей.       Девушка принялась за работу. За чтением и переводами время пролетало гораздо быстрее, чем за монотонным и вместе с тем изнурительным ворошением сенных охапок. Минуты ползли как улитки. Когда солнце было еще высоко над горизонтом, Нина уже выжимала из себя последние силы.       — Эй, Браус, может тебе отдохнуть пора? — крикнул ей Оруо со своего участка, прекрасно видя ее вымученные медленные движения. — Если ты забыла, Шадиса здесь нет! Так что, выделываться тут не перед кем!       Нина стиснула зубы. От жары и непривычной нагрузки уже начало подташнивать. Но сдаваться и заканчивать работу раньше всех она не хотела. Девушке казалось, что, если вечером она уйдет с поля вместе с семьей, плечом к плечу, то будто вернется домой по-настоящему.       И вот, когда долгий день уже наложил на всех отпечаток тяжелой работы, Нина сидела на обочине грунтовой дороги и смотрела, как отец и Саша перевязывают веревками последний воз с сеном.       Мимо девушки прошли две ее знакомые, что жили недалеко от дома Браус — на соседней улице. Нина поздоровалась с ними. Те лишь бросили на нее странные, будто неприязненные, взгляды и прошли мимо молча. Девушку это очень озадачило.       — Нина, сможешь залезть наверх?       Саша, которая уже успела забраться на воз, протягивала руку сестре.       Горел закат. Нина и Саша ехали, распластавшись прямо на вершине воза и глядя в небо, пока отец и его жена сидели на козлах. Воздух из обжигающего уже сделался мягким и теплым. Сено царапало кожу. Семена и остинки трав, попавшие под одежду, раз за разом создавали ощущение, что по телу кто-то ползает. Пот и пыль смешались вместе.       — Так, что там дома из еды есть? — размышляла Саша. — Томленая похлебка в печи… Вчерашний хлеб… Редька… Маловато. Я бы сейчас прямо сходу в погреб залезла и соленого мяса из кадки наелась. А ты?       — И я, — честно призналась Нина. В животе урчало, а в мыслях рассеянно кружились опасения, что этот тяжелый день аукнется ей высокой температурой. Девушка надеялась, что отделается только мышечными болями.       — И все же, — удрученно протянула Саша, немного подумав, — скорее всего батя не разрешит взять мясо сегодня. Придется суп хлебать. Батя мясо бережет, не любит его попусту транжирить… — она зевнула. — Ладно, ничего. Я сильная, выдержу. Мама говорит, я родилась такой сильной, потому что батя своими руками вывез ее беременную из Шиганшины и посадил на самый первый корабль к беженцам, когда напали титаны. Так он дал мне силу своей защитой. Я родилась в рубашке…       Нина замерла, даже перестав дышать.       — Саша, что ты такое несешь? — серьезно произнесла девушка. — По-твоему, отец в тот день ушел со службы в самоволку? Ему ведь надо было находиться на стене и держать оборону города. Именно поэтому он не мог сам прийти на помощь ни твоей маме, ни моей. Ты что-то путаешь.       –Аа! — воскликнула младшая сестра, почему-то краснея. — Глупая моя голова! Просто у меня от голода мозги помутились! Батя тогда был занят своей работой, ты права! А маму… наверное кто-то другой вывез…       Она нервно похихикала и заговорила о Тузике. Но Нина уже плохо воспринимала ее дальнейшие речи. Ее «глупые» реплики по поводу отца не выходили у девушки из головы.       В тот день отец рано утром ушел из дому. Объявил, что ему надо на службу. Потом и мама сказала Нине, что отлучится на рынок. Всего на часок. Девочка просила взять ее с собой, но мама мягко объяснила ей: «Там собирается дождь. А ты сейчас подкашливаешь. Ты ведь не хочешь совсем разболеться и глотать горькие лекарства?»       Мама дала девочке мелки и доску. «Я вернусь очень быстро. Не заметишь, как время пролетит», — улыбнулась она, чмокнув ее в щеку.       Она ушла. Нина рисовала, сидя за столом перед кухонным окном. И вдруг ложка в стакане с недопитым молоком мелко задребезжала от чего-то далекого, напоминающего сильный раскат грома. Стекла в оконных рамах начали вторить этому странному звону.       Нина насторожилась, однако решила списать всё на надвигающуюся грозу. Она с беспокойством поерзала на стуле, надеясь, что плохая погода не причинит маме вреда.       Но дождь продолжал безобидно моросить, так и не став ливнем с грозой.       Вдруг девочка постепенно начала улавливать крики людей с улицы. Не понимая, что происходит, она залезла на стол и прижалась к окну.       Над одним из соседних домов проплывало нечто громадное, пугающее, ненормальное — гигантские плечи и голова. Девочку прошибло леденящим кровь ужасом до самых пяток. Когда она рассмотрела лицо монстра, ей на миг показалось, что чудовище весело смеется. Но, спустя секунды Нина поняла, что это лицо неподвижно. Улыбка застыла на нем неосознанной гримасой, будто мышцы свело судорогой, и эта маска с жуткой усмешкой запечатлелась навсегда.       Нина с истеричным воплем скатилась на пол и забилась под кухонный стол. Через некоторое время часть их небольшого дома — там, где были прихожая и спальня, — исчезла под оглушительным грохотом. Маленькая Нина, сотрясаясь от ужаса, сквозь вихри пыли и обломков снова увидела нечто огромное. Эта громадина — ступня титана — дымила и наполняла окружающий воздух незнакомым, едким, противным запахом. Чудовище подняло ногу для следующего шага, и в оставленном зияющем провале девочка рассмотрела кусок улицы и клочок неба. Часть ее дома в один момент сравняли с землей.       Каким-то фрагментом сознания она понимала, что кухня может быть следующей. Но девочка была не в силах пойти против парализовавшего ее ужаса. Она лишь вжалась в стену под столом, закрыла голову руками и безостановочно рыдала.       Она не знала, сколько времени так просидела. Вокруг царил хаос, слышались надрывные вопли людей, и земля непрерывно содрогалась от тяжелых шагов титанов. Каждый из этих шагов отдавался в груди новой волной ужаса.       Уже ближе к вечеру в развалины дома Нины вдруг спустился мужчина на УПМ. Лежавшая на том же месте обессилевшая девочка приподняла голову: в груди сразу же вспыхнула лихорадочная надежда, что это отец пришел забрать ее. Но, присмотревшись, она поняла, что это какой-то незнакомый солдат из гарнизона. Мужчина вытащил ее из укрытия. Так Нине удалось попасть на последний корабль, увозящий жителей Шиганшины в безопасный район.       Господин Браус нашел Нину среди беженцев спустя три дня. Он забрал дочь в деревню Даупер к своей матери, Нининой бабушке.       Когда Нину привезли в ее новый дом, и она впервые вошла в кухню, то увидела там незнакомую ей женщину. Она сидела за столом и вязала маленький носочек. Женщина подняла глаза и с сочувствием посмотрела на Нину.       Прошло несколько месяцев. Бабушка умерла, и в ее старом доме остались жить четверо: Нина, господин Браус, его новая жена и девочка-младенец, что появилась на свет через неделю после падения стены Мария.       Нине было нестерпимо горько и больно от осознания, что отец в день вторжения не мог быть рядом с ней и мамой. Девочка думала, что, будь оно так, он защитил бы их и каким-то чудом спас маму. Ее детское сознание верило в это, и поэтому многие годы Нина люто ненавидела бывшую службу отца и его начальство. Ей казалось, что именно из-за них она потеряла мать и прожила весь этот ад в одиночку.       Но отец объяснял девочке, что он, как настоящий храбрый солдат, исполнял свой долг. В тот день была его смена. Так распорядилась судьба. Он не мог уйти со службы.       И повзрослевшая Нина, со временем поняв эту логику, начала винить в пропаже матери не отца, а себя. Ведь это она была тогда дома. И ничего не сделала, чтобы предотвратить трагедию.       Она могла бы разрыдаться, устроив истерику. Могла соврать, что у нее болит живот… Да что угодно! Мама была к ней добра, она бы отложила свой поход на рынок.       Нина поверила, что отец не может быть виноват. Он бы их не оставил, будь у него выбор. Ведь она — его дочь. А мама — его жена.       И вот, спустя столько лет, в вечер после сенокоса Саша вдруг начинает нести какой-то бред. О том, что выбор у отца все же был. И он воспользовался им совсем не так, как могла предположить Нина. Он сознательно выбрал броситься на помощь своей любовнице и ее плоду. Поставив свою жену и старшую дочь на задний план.       Нина лежала на сене и ощущала, как ярость на сестру начинает переполнять ее.       Да как она посмела выдумать такое?! Да еще ляпнуть это Нине, потерявшую мать в тот день! Глупая девчонка. Хоть бы язык к мозгам присоединяла, дурочка.       Телега подкатила к дому Браус. Всё изменилось. Умиротворение и усталость от долгой работы сменились болезненной, назойливой тревогой и напряжением во всем теле. От легкости, вызванной долгожданным возвращением в свою деревню, не осталось и следа.       «Зачем ты это сказала, Саша? — думала Нина, смотря в спину сестре, которая уводила уставшую лошадь в хлев. — Ты уже вроде выросла, но по-прежнему бездумно болтаешь всякую чушь…»       По старой привычке Нина отмахивалась от навязчивых мыслей, отрицала их. Девушка старалась отвлечься на хозяйственные дела, которые было необходимо поделать после долгого дня в поле. Но противное, липкое чувство в груди не желало уходить, причиняя острую боль и будто предвещая недоброе.