Часть 5

– Странный малый этот твой брат, – заключил Рюук, когда они с Иваном вернулись домой. Блаженный какой-то. Я и впрямь подумал, что он меня почуял! – Мне тоже так на миг показалось, – вздохнул Иван. – Зато теперь я опять сомневаюсь в твоём существовании: думается мне, будь ты каким чёртом, расточился бы от Алёшиного присутствия. А тебе хоть бы что, как плоду моего воображения. – Всё потому, что я не чёрт… – будто бы немного грустно проговорил Рюук. – Я же не зло, понимаешь? Я – смерть. – Понимаю, – кивнул Иван. – Послушай… а как вы выбираете, кому жить, а кому умирать? – Случайно, – отмахнулся Рюук. – Бросаем кости, ну или записываем того, кого первым увидим… А большинство людей сами умирают, когда приходит их срок. Не нами выбранный. Оба помолчали. – Обидно, да? – продолжил Рюук. – Никакой тебе системы, критериев отбора достойных и недостойных… Случайность. Ты ведь об этом сейчас подумал? – Да нет, я примерно такого ответа и ждал, – отозвался Иван в задумчивости, доставая из книжного шкафа тетрадь и усаживаясь с ней за стол. – Не может таких критериев существовать. Даже люди смерти друг другу желают не на том основываясь, кто, по их мнению, жить достоин или недостоин, а по более натуральным, животным своим чувствам и стремлениям… Кто им полезен, кто мешает. – А мы людям и вовсе ничего не желаем, – Рюук расположился рядом и лениво катал по столу яблоко. – Вы для нас как муравьи. Ты ведь не испытываешь ненависти или сострадания к тому или иному муравью? – К конкретному – нет, а вот к муравейнику – да… – Иван перелистывал страницы тетради, касаясь пальцами бумаги, словно читая наощупь скрытый текст для слепых. – Муравейник пусть живёт, – он отодвинул тетрадь и сцепил пальцы в замок. – Знаешь, когда мне было лет шесть, соседские мальчишки, с которыми я в ту пору общался, решили разорить муравейник. На соседней улице возле оврага была огромная куча. И вот, взяли мы палки, и пошли к ней: ребята постарше, которые обычно были зачинщиками наших игр, начали кучу раскидывать, муравьи из неё так и посыпались. Мальчишки смеются, муравьи суетятся, личинок своих спасают… смотрел я на это, смотрел, и вдруг такая злость меня разобрала. Кулаки сами сжались, а в руках – палка, так я ей и врезал одному из товарищей… – Иван махнул рукой, словно, действительно, на кого-то замахивался. – Побили меня потом крепко, мы поссорились на долгое время, а вскоре нас с братом в другой город забрали. – И что же? – поинтересовался Рюук. – Да ничего, – Иван накрыл рукой лежащую рядом тетрадь, но не придвинул её к себе. – Не понимаю, почему человек – такое дикое и злое животное. Хуже животного. Зверь никогда нарочно не причиняет другому боль. Я действительно думаю, что мир был бы лучше без некоторых людей. – Так за чем же дело стоит? – Рюук с наслаждением потянулся и кивнул в сторону тетради. – Боишься взять грех на душу? – Не боюсь, – Иван покачал головой. – Человеку ограничение – лишь его совесть, а её легко обойти, вывернуть мораль наизнанку. Я другого боюсь, – он снова открыл тетрадь и устремил взгляд на пустые страницы. – Вот решу я, допустим, что такой-то человек смерти достоин. Бандит, тиран, обманщик… одним словом, влиятельный злодей, которому закон не писан. И вдруг, по воле моей, умрёт он во сне от сердечного приступа. Казалось бы, как хорошо, не будет больше зла творить! А что если после этого ещё хуже станет? Если он был… ну, допустим, тигр, который в страхе держал окружающих шакалов, а без него они обнаглеют и такое устроят… Что же, мне всех их убивать? Всех, кто, как мне кажется, жизни недостоин? – Иван повернулся на кресле к Рюуку и теперь смотрел прямо на него, слегка наклонившись вперёд, – Допустим. Предположим, я готов подписать приговор многим, если точно сформулирую для себя критерии, кого следует карать, а кого – миловать, и буду следовать им неукоснительно, чтобы не иметь повода корить себя за гибель невиновных. Но какие у этого будут последствия? Сколько неразберихи и нового зла я создам, пытаясь сделать мир лучше? – глаза Ивана лихорадочно блестели. – Я думаю об этом второй день, но на самом деле – уже несколько лет, в теории. – И что же ты надумал? – Рюук вовсе не сопереживал своему собеседнику, и, казалось, наслаждался моментом, словно наблюдал не за душевными терзаниями, а за чем-то милым и забавным. – Надумал, что у меня нет способностей разрешать такие вопросы, у меня ум обыкновенный, человеческий. Нужно быть каким-то высшим существом, чтобы предсказать хоть примерно последствия своих решений… – Иван откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. – Я слаб. Я не готов к такой ответственности… Рюук внимательно слушал, подперев щёку рукой и улыбаясь своей жутковатой улыбкой. – Но как можно трусить и бездействовать, обладая такой великой силой? – вскочил вдруг с места Иван, указывая на тетрадь. – О, как же я слаб и глуп… – он заходил по комнате. – Я думал, что не могу изменить этот мир потому, что мне не хватает возможностей, что я – жалкий человек, но вот у меня в руках есть средство, чтобы сделать мир стократ лучше, чем он есть сейчас, а я снова ничего не делаю! – А как же эта ваша теория малых дел? – деловито поинтересовался Рюук. – Говорят же, что если старушке в магазине продуктов купить, кошку приютить, то и мир чуть лучше сделаешь… Дескать, весь мир целиком не изменишь, надо действовать постепенно… Иван перестал метаться по комнате и ошарашенно посмотрел на бога смерти. Напоминание было, действительно, дельным, чего он совсем не ожидал от своего собеседника. – …ну вот и ты начни с малого, – продолжал Рюук, ехидно улыбнувшись. – Я правильно понял, что если бы кто-то упокоил вашего отца, то сделал бы всей семье большое одолжение? Иван изменился в лице, схватил со стола тетрадь и с размаху пустил в Рюука. – Ну это же глупо! – воскликнул тот, вскакивая со своего места и поднимая с пола упавшую тетрадь. – Зачем эта истерика? Я ведь от всей души советую! – Замолчи! – сиплым голосом прорычал Иван и выбежал из комнаты.