Часть 6

Температура никак не спадала, и ночью Иван провалился в глубокое, болезненное забытьё, но проспать удалось лишь несколько часов: около часу ночи его разбудил чей-то звонок. Не сразу поняв, где находится и что происходит, он с колотящимся сердцем начал искать телефон и, наконец, нащупал завалившийся за подушку гаджет и снял трубку. Послышался так непривычно встревоженный голос Алёши. – Здравствуй… Я тебя разбудил? – Да… – сипло пробормотал Иван в ответ, усаживаясь на кровати и растирая заспанное лицо. – Но это ничего. Погоди только, сейчас проснусь… Что у тебя случилось? – Иван… – голос Алёши дрожал. – Мне позвонили из полиции, сказали, что отец убит. – Это не я… – вырвалось вдруг у ошарашенного Ивана. – Конечно не ты, – Алёша даже запнулся. – Как ты себя чувствуешь, очень болен? Можешь приехать в участок для допроса? – Могу, – Иван начал спешно и непоследовательно собираться. – Расскажешь, что случилось? Алёша знал мало: ему позвонил испуганный Павел и рассказал, что поздно вечером вернувшись со свидания с Марьей, он обнаружил отца с проломленной головой и сразу вызвал полицию. Теперь братьев собирали для допроса. Полицейским в отделении Иван мало что смог рассказать: с родителем виделся редко, в последний раз видел его два дня назад. Угрозы Дмитрия слышал, но всерьёз не воспринимал, хоть и считал брата способным избить отца. Сам же Иван вечером из дома не выходил, так как заболел и лёг спать пораньше. На этом его и отпустили, поскольку выглядел он краше в гроб кладут: бледный, с красными от простуды глазами, в добавок к этому ещё и путался в словах. Следователь, опасаясь, что Иван может потерять сознание, распорядился, чтобы тому принесли крепкого чая с каким-то невозможным количеством сахара. Тот сухо поблагодарил за беспокойство и, стараясь не расплескать чай немного дрожащей рукой, вышел в соседнюю комнату, где ждали Алёша и Павел, молча сидевшие на некотором расстоянии и избегавшие смотреть друг на друга. – А где Дмитрий? – поинтересовался он у братьев. Дмитрия искали. На звонки тот не отвечал. Об этом рассказал Смердяков, и Иван поразился его интонациям: неприязненным, и одновременно с этим слегка… торжествующим? Также, его удивил взгляд Алёши, который косился на Павла с такими несвойственным ему неодобрением и горечью. – Думаешь… – это он? – поинтересовался, наконец, Иван у Смердякова. – Ну а кто ж ещё, – пожал плечами тот. – Все слышали, как он грозился отца убить. Да и больше ведь некому… На меня, конечно, тоже могли подумать, но у меня алиби, я был в кино. Вот даже билетик остался, – он взмахнул перед собой скомканной бумажкой. – Дмитрий не такой, – глухо проговорил Алёша. – Он безудержный, я знаю это, но он – не убийца! Он не мог… – голос его дрогнул, и Алёша спрятал лицо в ладонях. Ивану стало его ужасно жаль. Его, а не отца или Дмитрия, думая о которых он испытывал неприятную смесь отвращения, злорадства и равнодушия. – Такой или нет – следствие выяснит, – криво усмехнулся Павел. Минут через десять в комнату вошёл дежурный и объявил, что Дмитрия нашли, и, по итогам обыска и предварительного допроса, виновен в убийстве именно он. К остальным братьям следствие вопросов больше не имеет, поэтому они могут расходиться по домам. Алёша ещё что-то обсуждал с полицейским, но Иван уже не слушал: слишком устал. Покидая участок, он не терпящим возражений тоном объявил, что всем троим стоит заночевать у него, так как Павлу нельзя возвращаться в квартиру, где идёт следствие, а Алёша не в том состоянии, чтобы оставаться одному. Мысленно похвалил себя за то, что, несмотря на экстренную ситуацию, ему хватило прозорливости, чтобы попросить Рюука где-нибудь погулять: и в полицейском участке, и дома того мог бы заметить Смердяков, а теперь бог смерти, в обмен на обещание трёх килограмм яблок, согласился не возвращаться до утра и удалился изучать человеческий мир. Весь путь до дома прошли молча. Алёша сначала пробовал заговорить с Иваном, но тот отвечал односложно и невпопад, поэтому он оставил попытки. Со Смердяковым же завести беседу не пытался, всё также отстраняясь от него, словно не желая замечать его не слишком скрываемого удовлетворения и злорадства. Дома Алёша сразу же лёг спать, Иван отправился на кухню ставить чайник, Павел увязался за ним. Сел молча в углу и наблюдал оттуда, как брат грохочет чайником, разрывает пакетик с жаропонижающим, звенит ложкой о стакан. – Что ты на меня так смотришь? – наконец не выдержал Иван. – Да так… – Смердяков развёл руками. – Понять пытаюсь: ты что же, недоволен? – А с чего мне довольным быть? – Иван слишком резко повернулся в сторону брата, из чашки плеснуло на руку кипятком, он зашипел от досады. – Осторожнее, – участливо прокомментировал Павел. – Так чему мне радоваться? – снова спросил Иван, проигнорировав его реплику и исподлобья глядя на собеседника. – Я ведь уже объяснял недавно, – пожал плечами брат, – что, как ни посмотри, ты в выигрыше: и наследство при тебе, и Катя, глядишь, от Дмитрия отвернётся, и не увидишь больше эти мерзкие рожи… Иван молча смотрел на Смердякова. – Или не согласен? – Согласен, – глухо отозвался Иван. – Только… – Что? Нехорошо такое вслух произносить? – скривился в усмешке Павел. – Я тебе не Алёша, мораль читать не буду, – огрызнулся в ответ Иван. – Не будешь, – кивнул собеседник. –  Однако, морщишься. – Противно мне, – Иван устало провёл рукой по лицу. – Обоих терпеть не мог, и знал, к чему всё идёт. Не удивлён. Не жалею. Туда им и дорога… Но всё равно в голову мысль приходит о преступности бездействия, – он усмехнулся. – Мы однажды, ещё в гимназии, на обществознании писали контрольную, в которой нужно было прочитать историю о преступлении и выписать все действия участников в три столбика: уголовное преступление, административное правонарушение, что-то ещё… не важно, – Иван махнул рукой. – Важно то, что из всего класса только двое заметили, что оставление без медицинской помощи раненого тоже нужно учесть, а не только нанесение побоев. Нас потом спрашивали, не списали ли мы друг у друга? Мы сказали, что нет, нам и без подсказки очевидно, что бездействие преступно… Я почему-то на всю жизнь этот случай запомнил. – Так ты беспокоишься, что тебя привлекут за то, что ты за ними не присматривал круглыми сутками? – вскинул брови Павел. – Брось, ничего тебе не будет, тут не прикопаешься. – Да не следователей я боюсь! – отмахнулся Иван. – Совесть мучает? – ехидно улыбнулся собеседник. – Да хоть бы и совесть… – Удивляюсь я тебе, – вздохнул Смердяков, оперев подбородок на руку и скептически глядя на Ивана. – Сам мне говорил, что нет на земле такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, и вдруг совесть у него проснулась… – Я от своих слов не отрекаюсь. И отца с братом не люблю. Даже, пожалуй, ненавижу их обоих, теперь особенно. Но это, кажется, не освобождает меня от других собственных принципов. Надо быть честным, хотя бы с собой, – Иван посмотрел брату в глаза. – Сейчас я могу отмахнуться, дескать, болел, и вообще не думал, что всё произойдёт в эту ночь. Ну а если бы знал? Тоже бы ничего не предпринял, умыл руки? – Так что с того? – пожал плечами Павел. – Не ты же своими руками… Иван кивнул. – А вот если кто другой действовал, по слову твоему, по намёку… – продолжил Смердяков, растягивая слова. По спине Ивана пробежал холодок. – О чём ты говоришь? – севшим голосом проговорил он. – Ещё не догадался? – уточнил Павел, хищно прищурив глаза. – Нет, – просипел Иван, угнетенно глядя в кружку. Смердяков, не торопясь, полез в карман. Иван поднял на него глаза и вдруг задрожал, словно ожидая, что тот сейчас направит на него оружие. – Вот, – брат учтиво протянул ему сложенную бумажку. Иван принял её осторожно, словно мог обжечься, и развернул подрагивающими пальцами. «23:45 Фёдор Карамазов убит старшим сыном ударом по голове металлической статуэткой, стоящей в прихожей» – Что это? – Иван в ужасе перевел глаза с написанного на брата, осознавая смысл произошедшего, но всё ещё отказываясь верить. – Да неужто ты до сих пор не понял? – спросил Павел недоверчиво. Иван всё глядел на него, у него словно отнялся язык. – Как… ты… вообще решил использовать тетрадь? Как мог в неё поверить? – наконец пролепетал он. – Ты же сам мне её дал, – пожал плечами брат. – И я подумал, что ты или не веришь в неё и стесняешься проверить на практике, или веришь, но кишка тонка использовать, вот и решил показать мне. – Ты так это понял? – Иван повысил голос, но вовремя вспомнил, что в соседней комнате спит Алёша, и примолк, задержав дыхание, чтобы успокоиться. – Хочешь сказать, ты не для того её на виду оставил, не для того мне рассказывал, что это – эффективное средство, чтобы восстанавливать справедливость, оставаясь вне подозрений? – Я, действительно, не думал… оставил случайно… я даже в неё не верил! – воскликнул Иван звонким шёпотом, стараясь не переходить на крик. – Занятно… – протянул Смердяков с ухмылкой. – Но, даже если так, и ты на самом деле только в шутку о тетради мне рассказывал, то всё равно не сможешь на одного меня всё свалить и с чистой совестью остаться. Твои тут были идеи! Без твоей философии я бы ни за что не осмелился. К слову, а сам ты кого-нибудь уже записал? Или не успел ещё, болеешь? – Не записал, – проговорил Иван, снова перечитывая записку Павла. – А как ты понял, как этой тетрадью пользоваться? – Так ты же мне её и оставил, – удивился непонятливости брата Смердяков. – Убежал работать, а я правила прочитал и несколько листочков с собой взял, да и решил проверить: если сработает – мне же лучше, а нет – так что я теряю? – Мерзавец, – вдруг вырвалось у Ивана. – Почему вдруг? Только не говори, что убивать – плохо! Не выдержу, в лицо тебе засмеюсь. – Ты… ты свалил на другого, – нашёл другой Иван довод. – Это подло. Имеешь смелость действовать – имей и смелость отвечать за свои поступки. – Статуя Ответственности рядом со статуей Свободы? – фыркнул Смердяков. – Это так… совестливо. – Какой же я идиот… – простонал Иван, закрывая руками лицо. – Зачем я с тобой разговаривал? Зачем тебя развращал? Знал же, видел, какая твоя натура. Мог догадаться, к чему это приведёт… – А, действительно, зачем ты со мной общался? – вдруг с искренним любопытством спросил Павел. – Не знаю… – Иван понуро смотрел в сторону. – Был рад, что меня кто-то слушает и разделяет мои идеи. Я, знаешь, мало с кем разговариваю, а тут – такой внимательный и восхищённый слушатель попался, соглашается, не обзывает циником. Нравилось, что нашёл единомышленника! Да и интересно мне было, что из тебя получится. – А теперь результат не понравился, да? – Да, не понравился, – огрызнулся Иван. – А знаешь, что? Я тебе только что про ответственность говорил – а ведь ты прав, моя она, эта ответственность, не только твоя. Завтра же пойду и расскажу всё следователю. И тебя притащу! Павел так и прыснул. – И что же ты ему скажешь? Средний брат убил отца при помощи волшебной тетради, а старший, у которого руки в крови, невиновен? Да тебе же не поверит никто! – Поверит! Я… я её принесу, покажу… – Иван был полон решимости. – Сначала в зеркало на себя посмотри. Ты болен, ты бредишь! – продолжал веселиться Смердяков. – Я предложу следователю к ней прикоснуться. Ты ещё не видел бога смерти? А я видел, он иногда прилетает, его могут видеть только те, кто держал в руках тетрадь, – Иван дрожал от волнения. – Бога смерти? – Павел был озадачен. – Да, это могло бы сойти за доказательство… Если бы ты мог продемонстрировать всем своего воображаемого друга, – он расхохотался. – Ну хорошо, допустим. А что потом? Ты о последствиях подумал? У Ивана вновь упало сердце. – Да, тут ты прав… Нельзя давать людям такое оружие. Его нельзя будет приложить к следствию как доказательство, не раскрыв тайну. – Соображаешь, – кивнул Павел. – Поэтому не будь дураком, молчи, радуйся жизни. – Зачем ты мне обо всём рассказал? – спросил Иван спустя некоторое время. – Благодарности захотел? – И её тоже, – кивнул Смердяков. – Как-никак, я тебе большой подарок сделал. А ещё хотел рассказать, что тетрадь работает – может, ты её мне протестировать поручил. – Понятно… – Иван глубоко вздохнул. Вдруг его посетила новая ужасная мысль. – А ты… много листов взял? – Достаточно, – уклончиво ответил Павел, – мне пока хватит. – Ясно. Иван молчал. Мысли проносились в голове одна быстрее и страшнее другой. – Думаешь, не запишу ли я тебя? – насмешливо улыбнулся брат. – Не запишу, не бойся. Я тебя, знаешь ли, ценю и уважаю. К тому же, если буду тебе угрожать, ты тоже можешь записать меня первым… а без того не станешь. Ты благородный. – Да, – отозвался Иван невпопад. – Я тебя тоже. Согласен. Спасибо. – Вот и ладушки.