Печь для тел и сердец

      Страсть не оставила сил. Так и должно было случиться — и Аглая предусмотрительно забралась сверху, чтобы усталость, придавившая чужим телом, не стала для неё проблемой. Фаенон ослаб; его тревожил душный морок из запахов и воспоминаний, пока не забрал последние крохи стойкости, и бессилие заполнило его глубже и плотнее, вернув себе тот резерв движения и жизни, из которого прежде черпало возбуждение. Снова накатил озноб, но теплота Аглаи не дала ему приблизиться. Согрелись пальцы, ноги перестали промерзать до колен. Сознание угасло, уступив крепкому сну.       Убедившись, что он в самом деле по-настоящему отдыхает, Аглая освободилась, собрала растрёпанные бинты. На ощупь нашла, смотала обрывки, стёрла ими же с тела обличающие золотые пятна. На одежде стереть не смогла. Особо не старалась, впрочем, понимая, что тут же направится отмокать в воде. Ушла с чувством, словно добилась правды самым нечестным путём из возможных. Самым нетерпеливым и беспощадным. Решила, что заслуживает скорости и правдивости любыми методами, в ущерб даже, казалось бы, бережности, которой обязано было начинаться и заканчиваться любое обращение к избранному златиусу. Душа же знает ответ — на самом деле к каждому златиусу, не только к нему, но среди прочих Фаенон душе милее, а глазу приятнее. Доверчивый, мягкий — так и вышло, что оплести нитью, не изранив, не удалось. Не пробраться к внутренней чистоте, не сотворив грязи и не причинив боли. Раз нить погрузилась в масло, из которого он сделан, Аглая не удержалась и слизнула. Вот они какие, идеальные люди на вкус… Верные, послушные. Сливочные.       Уходя, она пылала щеками, не чувствуя себя достойной управлять им подобными, так ещё и глумиться властью, выбивая, скручивая и сдавливая в поисках правды. Фаенон рассказал бы и так — но ей требовалось что-то моментальное, действенное, безотказное. Жестокость принуждения вновь приоткрыла завесу уже позабытого стыда — и если к людям она пообещала опиум не использовать, то стыд за своё тело, тоже, впрочем, такой же позабытый, сделал её почти пунцовой. Что за вздор, пожелать его так глупо, последние силы выпить, приказав, навязав дорогу служения женщине как последнюю волю… Неосмотрительно. Недальновидно.       Она оступилась, пропустив ступеньку. Охнув, привстала, чиркнув по плитке коленом, запутавшись в подоле. Каблук прорвал с треском лопнувшую ткань. Вспомнила, как однажды так уже случалось — и как пришлось разуться, оставив тонкие лодыжки без золотых браслетов-ремешков. Стража закружила вокруг, почтительная, щитами прикрыла от чужого взора, словно госпожа Аглая не имела права споткнуться. Кто-то подошёл, услужливо предложил своё плечо, остановился, окрикнутый. Быстро исчез, растворился в желтизне дневного солнца. Со спины обдало запахом стоячей воды и озёрных кувшинок. Аглая поджала губы, подхватив пальцем туфли, свесив их с руки вниз за ремешки задников. Блик на каблуке отразился белизной, свалился на дорогу и забегал под ногами, покачиваясь от шага. Фаенон, оттеснив щиты плечами, наоборот, понëс её как будто на виду у всех. Каждому, кто хотел бы убедиться, что несёт именно Аглаю, поднимал выше, показывал её золотистые кудри в оливковом венце. Она, растерянная, не могла решить, что чувствовать. Если он ущемил её гордость, то так и быть, стерпела. Но если наоборот? Если его открытый сердечный порыв был демонстрацией того самого уважения, которого она в самом деле заслуживает? Она не взялась осуждать. Поблагодарила — сухо, с сомнением; он удалился, как всегда, почтительный, неравнодушный. Возможно, решивший, что сделал что-то не так. В конце концов, указаний, как поступить, она не давала. Она и не думала, что споткнется, чтоб их дать наперёд.       В опустевшей купальне подобрать было некому. Впрочем, она всего лишь коснулась пола коленом, ничего не сломав, не растянув. Едва ли потревожила собственную тень. Поднялась без боли. Волосы встряхнула, благодаря себя же, что в пустом зале никто мимолëтного позора не увидел. Загрустила, что погрузилась в мысли, как в трясину, и перестала ощущать путь. Обещала себе, что приведёт их в порядок. Платье, в конце концов, с чистой совестью можно теперь выбросить, не пытаясь отстирать. Решив так, она призвала Швею и позже, погружаясь в горячую воду, удовлетворëнно слушала, как та кромсает рваные ткани золотыми ножницами. Накромсав до лоскутов, воспламенила их, подвесив над купальней чёрную струю дыма. Дым на коже смешался с маргаритками, щедро насыпанными в воду. Их малиновые головки покрыли почти весь бассейн и отказывались тонуть.       Бартолос, наблюдая с навеса, опечаленный, что золотые одежды не украсть, расстроился и исчез, прежде чем Швея-шпионка заметила след тени. Воровство у простых граждан удовольствия ему не принесло.       Ванна, впрочем, не стала расслаблением — лишь досадной необходимостью привести себя в чистоту и ясность перед грядущим из списка дел.       Разговор с Мидеем прошёл на повышенных тонах. Высокомерные, с вызовом, взгляды скрестились. Мидей отступил, понимая и принимая тяжесть власти над златиусами. Аглая выслушала его сомнения спиной и тут же себе призналась, что морально истощилась, высохла — и готова про душевную боль слышать не столько от ближнего и близкого, сколько от важнейшего, ценнейшего, лишь самого главного звена. Фаенону было простительно. Остальные были обязаны справиться сами. Фаенон тоже был обязан справиться сам, но Аглая сознавала, что стараясь подготовить ношу, могла дать оценить её в полной мере только собственными плечами. Чужие ему без надобности. Поддержка только умножает вес ответственности, кто бы что ни говорил. Аглая считала, что он никогда не будет готов, и собиралась тянуть до последнего. Пусть живёт свободным, сколько получится. Направлять Преследующих Пламя — спутать, затянуть себя лидерством до существования вместо жизни, а потом и задушить вовсе. Никого не подпишешь на свою судьбу, и не столь важно, много в тебе осталось сострадания или мало.       Мидей понял, что на него давят. Даже приказывают — пойти и обуздать ядро. Погрузить в него руки, обжигаясь, и доказать, кто ему теперь новый хозяин. Он оскорбился — втайне, молча и зло, догадываясь, что слепая одержима своим призванием, а её золотой воин свой выговор не получит. Слишком идеальный, слишком правильный — и спит себе, бережëный всеми до одного. Аглая, догадавшись, что выглядит излишне разъярённой, смягчилась, пока тайну сердца никто не разгадал. Начала просить, не требовать. Почти опустилась до мольбы — закрыть промахи там, где Фаенон не смог. В конце концов, ядро Никадора с царём Кремноса сочеталось наиболее благоприятно.       Мидей ушёл — под еë личную просьбу Фаенона утешить. Постараться хотя бы подобрать особые слова. Напутствия. Повеселиться напоследок. Прямолинейный и суровый, наследник царской кремносской крови понял её просьбу слишком примитивно — даже для себя самого. Аглаю мало интересовали его собственные сомнения — слова она выбрала не льстивые, но возражений не принимающие.

***

— Кажется, своё ядро ты получишь последним. — И тебе привет.       Постояли, помолчали. Потом Фаенон фыркнул с усмешкой, и угрюмость встречи растаяла. — Подох бы как собака. — Зато дрался как лев, — пожал ему плечо Мидей, но снова сделался непривычно мрачным. Фаенон заметил, быстро догадался по взгляду, что дело не в испытании, в ядре или в чёрном мечнике, а в чем-то и в личном, и в общем. — Дела родословные? — спросил, проследив прищур. Мидей угрюмо смотрел вниз, как в бассейне шевелится людская толпа. С запозданием кивнул. — Сделай, что должен, вот и всё. — Ты вчера сделал, что должен, — хмуро улыбнулся Мидей, — по костям собирали. — Собрали же, — пожал плечами Фаенон. — Даже не болит.       Мидей, устав думать о наследии Горго, решил внять просьбе Аглаи, но стоило вспомнить её выражение лица, суровое, без всякой на лице морщинки или мимики, словно маска на череп натянутое, словно кем-то раскрашенное — загар по щекам, бронза на веках, акварельная краска в глазах — и без того ясно собой являющее приказ вместо просьбы, как у него протестом закипела кровь. Он ощутил себя вдруг ничтожным перед этой слепой, хрупкой и убогой, и покрылся к ней липкой завистью, что власти и силы в её голосе, в небрежном жесте, в осанке, в движении столько, что хватит на приказы даже наследнику Кремноса. Суметь просьбу обратить в непреложную волю…       Глянул на Фаенона — вот уж точно, сплотила вокруг себя одних убогих голодранцев. Что трусливый принц, что этот бродяга… Лидерский талант Аглаи проступил её резным под аккуратной причёской лицом. Мидей отмахнулся от мыслей и сказал, что возьмёт, наконец, ядро Раздора на себя. Фаенон воспротивился. Мидей выдал, что всё уже решено за него. Фаенон вспыхнул ушами, догадываясь, что каждому в плане Аглаи теперь расписано новое место. Предложил отвлечься — мимолётом даже решил для себя, что путь Преследующих Пламя Аглае важнее, чем он сам — и раз может его заменить Мидей, та вцепится в него с такой же жеманной нежностью. Цель для неё оправдывает средства… Загрустил про себя — но напоследок согласился испытать друг друга в бане. Соврав, что в одежде победу одержать труднее, не захотел показать, что под ней — что раны, что царапины женских пальцев.       Мидей на шее всё же заметил. Промолчал, хоть и тактом не славился — у всех свои способы лечиться. Чьи они — не его ума дело, нынче занятого только возвращением в Кремнос.       Потом стало жарче — а жара, как известно, хорошо мысли из головы гонит. Плитка накалилась так, что пожгла сквозь сапоги. — Сядь, огнеборец, — посмеялся Фаенон. — Нет уж, — заскрипел Мидей зубами на перегретую лавку, — постою. А ты присаживайся.       От пота плащ приклеился к спине. Внутри штанин тоже струился пот, и волосы к лицу и шее прилипли, между корней накопив воду. — Терпишь? — заскулил Фаенон. — Подлей ещё на камни, — упрямо возразили ему под шипящий пар. — Это безумие. — Я не согласен на ничью! — Истинный дух Кремноса, — пробормотал Фаенон, уже испытывая тошноту. — Сдаёшься? — Н-нет. Сейчас подолью…       Камни заворчали, испаряя воду. Капелька промазала мимо жаровни и угодила на плитку, впрочем, тоже зашипев и тут же испарившись. Фаенон посетовал, что не уронил её на штаны, поскольку она была всяко холоднее, чем раскалённый воздух, но стойко сдержал досаду, сглотнул налившей в рот от тошноты слюны, но не захотел отступать. Если уж перед ядром отступил, то перед какой-то баней…       Ещё пара шагов обратно, и он уже ничего не чувствовал, летя с головокружением на пол. Плитка вдруг показалась мягче любой кровати — и мягче собственной постели, и мягче той подушки Аглаи… Аглая… Золотые её туфли из снов. Сердитая, чем-то недовольна. Губы двигаются, глаза пустые, но блещут то ли гневом, то ли какой-то воспитательной досадой… Шагнула сюда из видений, в облаке пара золотая и белая. Горячо, но свежи воспоминания, что она горячее…       Ледяной водой плеснуло за шиворот.       Сознание тут же прояснилось, и он испуганно посмотрел, как её блестящие сатиновым бликом гладкие ноги изгибаются, опускают её фигуру вниз, накрываются сверху подолом… Она схватила его за лоб ледяной ладонью, и он с ужасом осознал, что вовсе не заложник видений и похабных картинок недавнего прошлого… — О, Титаны, даруйте мне терпение, — вздохнула Аглая.       За её спиной осторожно выглядывала Гиацина, то ли заломив, то ли сложив руки, как в молитве. — Что здесь происходит? — Поединок закалки тел и сердец, — невозмутимо ответил Аглае Мидей, держась из последних сил. — Предельно ясно. Выражаясь точнее, парад скудоумия, — гневно прищурилась она. — Господин Фаенон, вам нельзя в горячие залы, — огорчилась Гиацина, — извините, что не предупредила. Дождитесь выздоровления... — Я здоров.       Аглая цыкнула языком. — Можете делать что хотите, не создавая проблем другим. Госпиталь битком. Полкупальни попадало от жара! — Простите, пожалуйста, — извинился с пола Фаенон, чувствуя невероятное блаженство от холодной под ним лужи. Аглая уже попыталась заставить его встать, но он упрямо предпочёл лужу. — Я сейчас, отлежусь… — Фаенон!       Мидей съëжился, хоть и кричали не на него. — Вам лучше уйти, — вполголоса попросила его Гиацина, — а то тоже… получите.       Кивнув, Мидей попятился и растворился в белом пару так быстро, как сумел. Ему, можно сказать, повезло: Аглая всё равно была занята не им. — Ты что творишь? — Прости. Умоляю, прости. — Так хотелось отвлечься?       Фаенон не ответил, только посмотрел мутными синими глазами куда-то ей в лицо, надеясь, что она своим внутренним зрением прочтёт в них вид жалостливый и шкодливый. Аглая заметила, что падая он разбил о плитку бровь, и теперь вместо пушистой и светлой в уголке она стала мокрой и золотой. — Ладно, — смягчилась она, на виду у других решив не выдавать к нему личных чувств, — будь готов к серьёзному делу. Оно начнётся раньше, чем думаешь.       Шагая сквозь купальни, мокрый, от жары слабый, от чего-то в душе подавленный, Фаенон всё же улыбнулся — и сам себе, и тому, каким мягким выглядит её лицо от попытки сдержать улыбку. Будь её взгляд зрячим вместо пустого, он был готов поклясться, что в нём плясали бы маленькие солнечные зайчики. Жёсткая, строгая — она всё же помнила, как улыбаться себе по душе, а не по принуждению, а раз удалось заставить её улыбнуться… Фаенон был горд собой не зря.       К счастью, ещё не было в Охемских купальнях кого-то телом крепче златиусов, так что на почти что проигрыш в дуэли тел и сердец свидетелей не нашлось. Шагая к себе в спальню, Фаенон, однако, присвистнул — во внешних залах охемцы приводили друг друга в чувство; и он всё шёл и шёл, а им не было числа.       Аглая решила, что Мидей всё же перестарался, но воспоминания от курьёзной истории заставили думать, что не так уж и черства внутри душа.