Сукно и лëн

      Суета, кривотолки. Слухи уже далеко вперёд ушли — все как один дурные, даже те, что почтительные. В разговорах любезничают, в делах боятся обмануть — и если б не правда, всем известная и как страшная легенда собирающая любопытных в круг, что глаз профессор пожертвовал алхимии, то ходила бы легенда другая — как будто под повязкой у него дыра, из которой и льётся чёрное течение.       Холодновато здесь. Плечи ютятся под шерстяным сукном — тоже повод коситься с сомнением. Охемцы как один в лёгком льне, уложенном складками. Слегка просвечивает сквозь него их крупный, маслянистый объем тел. Ему же приходится прятать в плаще свои прозрачные, вечно промерзающие кости. Досадно, но выглядит он даже приятно-инородно, напоминая о почтительном отношении всякому, кто увидит и присмотрится. Если для Рощи его вид — обыденность, то вотчина Аглаи потчует за отличия недоверием и страхом, даже, казалось бы, там, где предрассудкам не место и не время. Впрочем, о времени вывод был скоропостижен — одни дряхлые, морщинистые, в тканях погрязшие жрецы. Прославители веры…       Улыбку удаётся сдержать. Справедливый довод, что из всех вер достойной может назваться лишь наука, уже давно аксиома жизни. Она хотя бы вознаграждает за пытливость. Пытливость в отношении божества ответов на вопросы не даёт, как гипотезу ни формируй и не апеллируй правдой. Бог к тебе глух и нем, что ни спроси.       Холодновато, как уже было сказано. Мёрзнут зябко пальцы, но греть их в химеровых шкурах, норовящих залезть под руку, пресловутому имиджу гения Рощи вредит. Приходится потерпеть, прогнать с колен химеру — во всяком случае, до встречи с Аглаей. Уж там-то станет жарко. Вести полны драмы — допросить ей хочется так сильно, что встречу она отлагать не планирует. Время ещё есть — подготовиться, доводы подшлифовать… От скорого спора даже ладони теплеют, и от восторга скапливается между пальцев пот… — Вы и впрямь скромно сидите в саду, профессор.       Анакса поморщился, выбитый из мыслей. Их клубок только что почти расплëлся в убедительные, блистательные аргументы, которым и Золотой Ткач нипочём, и Сенат. Чужой голос был безобразно громок и ещё более безобразно дружелюбен. — Вероятно, произошло недоразумение, — ответил Анаксагор, не соизволив повернуться. — Уверяю вас, у нас нет никаких причин начинать диалог.       Фаенон повеселел ещё больше, вспоминая знакомую манеру. — Вас сложно не узнать. А вы узнаете меня?       Анаксагор поморщился, принуждаемый к вежливой и пустой болтовне. Потом расхотел вспоминать, чей голос. — Нет. — Может, вспомните свои лекции по духовной физике? Как я разнёс весь класс… — А, это ты, — равнодушно бросил, так и не удосужившись повернуться. — Решил извиниться за сорванные уроки? Извинения приняты, а теперь уберись долой с глаз, будь любезен. — Так вы даже не смотрите, — рассмеялся Фаенон, по голосу ничуть не обидевшись. — Зачем явился? — оборвал его Анаксагор, подавляя раздражение. — Допрос Ткача ещё нескоро.       Фаенон кашлянул, вернув себе серьёзность. — Нескоро, но я надеюсь, вы не станете её отвлекать, требуя встречу как можно быстрее. Будьте уверены, она не желает вас видеть, несмотря на то, что каким-то чудом Титанов вы спаслись из Рощи и спасли ядро. — Чудом Титанов? П-ф-ф, — он, наконец, развернулся и вперился взглядом в Фаенона, пытаясь не щуриться от злости. — Моё личное чудо ни от каких Титанов не зависит… А что касается встречи… Я требую её немедленно, потому как моё время крайне ограничено, и если госпожа Золотой Ткач так сильно хочет информацию, полагаю, она всё же отодвинет свои крайне важные дела совать ложку каждому златиусу в рот, пока я ещё в состоянии с ней заговорить. Кроме того, я надеюсь, что у меня останется время оценить её выражение лица, когда на голосовании Сенат наконец-то прикроет вашу лавочку по тиражированию лжепророчеств и продаже связанного с Титанами барахла. Да и на твоё выражение лица я бы с удовольствием посмотрел, когда у тебя больше не останется, у кого служить на побегушках, Фаенон из Элизии Эйдес.       Фаенон прищурился сам, но ощутил превосходство всё же на своей стороне. То ли баранье упрямство, рогом свёрнутое и пробивающее всё, то ли тайное благословение Аглаи, которое и очаровало, и польстило, то ли осознание единства всех златиусов, обязанных ей, пожалуй, и идеей, и уважением, и тем самым боевым духом, который приходит тогда, когда больше нет иных идеалов, чтоб за них держаться, шепнули ему в затылок, что он не один — а этот щуплый под тяжёлым пальто, высохший до тлеющей в теле души, заживо погребенный и одновременно одушевлённый мертвец, этот алхимик, этот гений, этот тщедушный саркастичный слизняк, внутри полный безграничной зависти, что чужого плеча для поддержки не дождался, и что жизнь уже подошла к концу, а понимания, равнозначного и равноценного такому же гению, этот ранний старикашка так никогда и не встретил, ему не соперник и даже в споре не оппонент. Сейчас не про спор. Сейчас про волю Аглаи. — Дело ваше, профессор Анакса, но я настоятельно не рекомендую вам посещать Аглаю, — ответил он насмешливо. — Для вашей же безопасности. В ярости она может быть необъективна, и вы лишитесь жизни раньше, чем доживëте до голосования. Ей придётся сдерживаться, чтоб не навредить ядру Разума, но, поверьте, Сената она боится не больше, чем насекомых. С ним она справится и без поддержки Рощи. — Ах да, она же занята мечником в чёрном… Как жаль, что ей придётся обойтись без показаний свидетелей.       Фаенон раздражённо выдохнул, понимая, что это в самом деле сейчас полезная информация, но выдавать её, особенно после разговора на повышенных тонах, Анакса не станет. — Жаль или нет, сейчас она руководит обороной Охемы. А теперь извините, моё дело ей помочь, а не спорить с вами.       Анакса постоял, мрачно разглядывая, как орхидеи, пуская стрелы, оплетают полог решётчатой крыши над ним. Потом обернулся на очертания Кефала далеко в горах. — М-да… Твоё ядро да такому дураку. — Так в этом уверен? — Снова ты? — повернулся он к Керкес. — Да уж, сомневаться не приходится. — Что ты о нём думаешь? — Влюблённый осёл, — равнодушно отозвался Анаксагор, пройдясь по тени на земле, где та самая решётчатая крыша нарисовала ячейки. — Разочарования ему не избежать. И вроде из них двоих он зрячий. — Кажется, ты судишь по себе, — хихикнула она. — Помолчи ради последних крох рассудка, — взмолился он брезгливо, — ничего общего с ним. Ничего! — Кроме слепоты, кхм… Та женщина… Как я поняла, она властная и решительная. С мальчишкой всё ясно, но ты… Неужели тебя привлекают именно такие? — Сейчас она привлекает только как небывалый образец скудоумия. Но прежде… Пусть я и златиус, это не значит, что это лишает меня амбиций человека, если ты понимаешь, о чём я. Для неё же нет ничего важнее, чем дело всей жизни. Её личные амбиции выгодно совпадают с общественными, мои же кардинально разнятся. И всегда разнились. Вот и все отличия. — Я ещё не копалась в твоей голове так глубоко. — И не надо, — оборвал её Анакса. — На этом дискуссию закончим. — И ты всё же не пойдёшь к ней? — Вовсе не потому что этот баран внезапно прав, и мне лучше ещё пожить. — Ты, кажется, ревнуешь, дорогуша. — Точно не к нему.       Керкес хмыкнула и отстала, смотря с парапета вниз, как Фаенон, совсем с высоты крошечный, уходит в сторону Мраморной площади, и как за ним от быстрого шага гладко и мерно треплется по ветру синий плащ.       Должно быть, он такой же здесь чужак и пришелец, раз носит в таком пекле столько тяжёлых плотных тканей — охемцы ведь все как один раздетые и смуглые. Та женщина особенно старалась — блеск Мнестии от его одежд даже в палящем зенитном солнце светился ярким следом.