Бог, давящий букашек

— Мама? — зовёт голос, но деревня в ответ нема. В доме распахнуты двери.       Качается брошенная лодка. Чёрное течение. Элизия Эйдес безмолвна и пуста, застыла в состоянии покоя. Следы хаоса давно исчезли, всё лежит нетронутым, непотревоженным, но никто не возвращается. Больше некому — они здесь только вдвоём. — Где все? — Фаенон тих и не уверен, что стоит спрашивать. — Ушли, — отвечает Кирена, — навстречу морю цветов. — А ты? — Мне тоже пора.       Он потянул её за руку к себе, прижал, приник ниже. — Я не хочу, чтоб ты уходила. — Я тоже не хочу, — ложится она к груди, — но я уже сделала, что должна. — Я рассыпаюсь, — признался он. — Целую вечность иду, как в бреду. Помню дорогу до Трона и смазанные чужие лица, а чтобы вспомнить своё, мне нужны отражения, но, смотря в них, я не помню, чтобы раньше так выглядел, и потому… Во снах я часто обращаюсь к тебе. С тебя всё началось. Рядом с тобой всё снова целое, осязаемое. Моё сознание опять на чëм-то зиждется, имеет опору… Я помню нашу юность. Помню, как с тобой пришла моя первая мечта и цель. Я сберёг твою карту, и долгое время она была единственным ориентиром, как быть и куда идти… И я пришёл, туда, за горизонт, и там мне сказали, что это только начало. Потом, на пути к мечте, у меня были друзья — такие славные… Они бы понравились тебе, честное слово, а ты бы понравилась им… Я ездил на геозаврах, представляешь? Они такие большие… Дружил с бессмертным принцем… Учился у лучших. Богиня Романтики шила мне одежду… Но достоин ли я? Почитающий Кефала полис принял меня и возвысил, ха-ха… Вот несуразица, да? Деревенщина — и вдруг уважаемый златиус? Ах, да, златиус… Представляешь, у нас не просто так золотая кровь. И ты тоже… Тоже, да. Ты тоже с нами. Ты тоже златиус. — Фаенон, — обняла она, не желая прощаться. — Представляешь, у нас у всех силы хватит, чтоб стать богами. А я?.. Ты предсказала, и всё сошлось, только… я не хочу быть богом такой ценой. Разве нельзя по-другому? Только жертвой всех моих друзей? Родителей?.. Тебя? Что я должен спасти, если вынужден потратить без остатка всё, что накопил? Я бы ещё понял, если б так уберёг других, но… Море цветов не здесь, не в этой жизни. В этой — отвратительная, жестокая смерть, бесславная кончина. Все верят в утешительную сказку, когда как реальность такая вот, как наша — горькая разлука. Неужели всё, что остаётся — только умереть с мечтой? Почему так? Почему я должен пожертвовать всеми ради нового мира? Я всего лишь надгробный камень старому?       Он рухнул на колени, отчаянно желая её объятий. Кирена поймала на плечо, зарылась руками в рваный чёрный плащ, погладила грязные, спутанные волосы. Он плакал. Тянул её к себе, сознавая, что больше никогда не коснётся. — На краю западного ветра, там… Там, где чёрное течение отступает. Посмертие? Может ли быть посмертие для городов? Полисов? Таких же деревень, как наша? Элизия Эйдес тоже там? Да. Единственный способ достичь её — переплыть море чёрного течения… Аглая говорила нам: «Будьте чисты сердцами, златиусы. Не щадите жизни на благое дело, и тогда над чёрным течением вашими силами поплывёт плот к новому миру. Вы увидите счастье, а я нет». Возмутительно, правда? Уже тогда я думал, чего же стоит твоя мечта, если её воплощения ты не увидишь? К чему тогда бороться? А потом понял… Они все передали их мне — все свои мечты. Аглая… Мидей. Профессор Анакса с Гиациной… Кастория… Госпожа Трибиос. Даже Цифер — все их мечты соединились с моей, и теперь я не могу повернуть назад. Какая ирония: чтобы не предать друзей, я должен убить их. Я должен донести на плечах их мечты — к заре нового мира. — Пошёл бы ты к такому будущему, если бы я предсказала его полностью? — негромко спросила она.       Он помотал головой, рассыпав ей на ключицы слëзы. — Видишь?.. Лучший вариант из всех — отправить тебя по пути, но умолчать про конец. Но мне правда жаль, — взяла она его лицо в руки, — ты достоин лучшей судьбы из возможных. — Но возможных нет, — мрачно заключил Фаенон.       Кирена отвернулась, прижавшись щекой. Сделать любовь оружием во благо рассыпало теперь и её. Он ведь так жаждал справедливости — полагал, что за старания обязательно заслужит себе капельку счастья в той форме, что особенно близка сердцу — в признании, в благодарности. В конце пути благодарить будет некому, а новый цикл его и не вспомнит. Кефал заснет, возложив на плечи тяжесть мира, и всё снова станет по-прежнему. Она опять вздохнула, понимая, что рассчитывать не на что. В уравнении не хватало переменных, чтобы оно сумело решиться. Своими силами она могла только повторять цикл за циклом и наблюдать, как Фаенон разрушается, становясь богом. Замечать, как её собственные навыки обращения с памятью неидеальны — стенки его разума гнутся внутрь под весом всех прожитых воспоминаний, и с каждым циклом те множатся многократно и только усиливают натиск. Что-то просачивается внутрь и разъедает, плавит кислотой его душу. Она истончается, упрямо идёт по пути геройства и пророчеств в надежде сберечь остатки, но только сыплется быстрее. Нужна помощь извне — но в умирающем мире её неоткуда взять. — Не плачь, — погладила она его, чувствуя безграничную жалость. — Ты всё делаешь верно. Обещаю, что мы встретимся снова.       Признаться, что использует его, Кирена так и не смогла — да и кто мог бы? Разве возможно существовать настолько без чувств, что своей искренней любви пожелаешь такой судьбы? — Нам остаётся только ждать, что кто-то нас спасёт, — печально склонилась над ним. Доспехи вжались в платье, размохрили нежный белый край. — Но даже если так, в моей книге ещё нет конца. Я обещаю его придумать.       Она помолчала, потом призналась, что любит, и, наконец, заплакала сама, понимая, что больше ничем его не утешит.

***

      До чего же странная ткань. Удивительный образец: мелко внутри волокна блестят золотые искры, но сам лоскут совершенно чёрный. Свет боится ткани, не садится на её края, пока Аглая не коснётся их первой — тогда лучи под защитой её пальцев робко всё же дотронутся, и лоскут заблестит, засветится нежным перламутром Мнестии. Утончённый, деликатный, отмытый от болотной грязи — самый чистый и изящный материал из всех, что доводилось трогать. Тактильная память своим определённым ответом рождает пугающее чувство: до боли знакомый, близким раскрытием тайны внушающий страх. Затем приходит неверие. Невозможность такого расклада сменяется подозрением, а потом явным ответом — она помнит эту ткань. Она шила из неё, и ткань, помня её руки, сохранила золотой блеск. Потом, окунувшись в чёрные реки течения, окрасилась, потемнела, однако чтобы стать настолько чёрной, ей пришлось бы погружаться в болота тысячи раз. Невозможно. Или же..?       Как-то некстати вспомнился Анакса и его запутанные рассуждения про циклы. Память пальцев вцепилась в лоскут. Противясь себе, Аглая поднесла ладонь к лицу. Грудь раскрылась, глубоко вдыхая аромат: среди смрадной тины нежные кувшинки. Гнилые корни камыша, увязшие в речном песке. В горло налилась болотная толща мутными, чёрными слоями.       Барахтаясь в запахе, лицо облепившем мелкой ряской, Аглая тонет глубже, завороженная, зачарованная — не может быть, чтоб среди гнили любимый запах. Вдыхая, она может различить и яблочный пирог, что пекла Фаенону мать, и серый хлопок его первой собственной одежды, и мëд, и пшеницу, и кисло-сладкий смородиновый флер, и запах тех дорог, что он прошёл, и пот от долгих тренировок, и даже собственный на нём оставшийся парфюм — всё то, что мелкими бусинами нанизал рассудок, собирая на нить образ Фаенона. И чёрное течение — его запах сильнее остальных нот.       Содрогнувшись, она с трудом отняла ткань от лица, испытав сильнейшую к ней страсть и привязанность — невозможную, непреодолимую потребность утонуть в её запахе, близком и явном настолько, точно Фаенон сейчас стоит перед ней — стройный, плечистый, с солнцем на шее и полосой на груди. Красиво очерченные губы, любящие поболтать, мягкие, вежливые, в сдержанной страсти обязательно с нежным, учтивым комплиментом. Бледная кожа, на носу лёгкий акварельный загар, светлые ресницы и под ними лучистый голубой блеск — протянув руку, Аглая с сожалением сжала воздух, потерянная, сокрушенная тем, что видит иллюзии — тем, как снова видит, тем, как его красота не даёт отвести от него глаз, как слух сам цепляется за его голос… И как совершенно ничего не меняется ни в одном из ощущений, стоит его крупным квадратным ладоням заблестеть металлом, лицу — спрятаться под капюшоном, а синему плащу — окунуться в болотные чернила. — Фаенон… — позвала она, снова промахнувшись рукой по воздуху, и Похититель Пламени растаял, забрав с собой зрение. — Его здесь нет, — произнёс кто-то со стороны. — А Золотой Ткач, кажется, окончательно сошла с ума и растеряла хватку. Если бы нити сказали тебе, что мы придём, ты бы подготовилась. Учти, мы не с пустыми руками и не с пустыми разговорами.       Аглая обернулась, ощутив, как барахтается во тьме, и нити с опозданием её рвут и стелятся по плиткам и колоннам, пытаясь сплести защиту. Слишком поздно. Уже ничего не предпринять. — Не волнуйся, мы позаботимся об Охеме, — отвернулась от неё Кенида. — Давно пора оборвать твою слишком долгую жизнь. — Фаенон отомстит вам, — печально ответила Аглая, ощутив рядом убийц, — если только вы не увидите конец раньше, чем он придёт. — Твой щенок приведёт нас всех к смерти. Неужели ты сама не осознала? Веками мы убивали вас, чтобы отсрочить неизбежное, но ты почему-то считаешь, что, воспитав бога, научишь его, как не давить букашек. Глупо, Аглая, безмерно глупо. — Научу, — спокойно ответила она, — уже научила. — Тогда от твоей потери ничего не изменится, — подала Кенида знак. — Прощай, слепая богиня. Может, хоть на краю пропасти ты прозреешь.       Чья-то сильная рука схватила за горло и прижала к себе. Нити задрожали, натянувшись до предела, лопнули, оборвались. Крошечный шаг назад — и земля пропала, кончилась, каблуки прочертили воздух. Толчок, порыв воздуха в лицо. Плеск. Чей-то визг. Если раньше была серость, разбавленная белизной, то теперь в глаза налилась тьма с промежутками серости.

***

      Нежный пушистый мех коснулся руки, протянулся по коже приятной щекоткой, оставил тепло. Мир приобрёл краски, отличные от болотной толщи. Фаенон оторвал взгляд от свитка, застывший на нём стеклом и безмолвием. — Э-эй, — помахала лапкой Мемо, присев на руку, — ты слышишь? Всё хорошо?       Фаенон поморгал, не видя различий между ней и Киреной, потом, наконец, разглядел, что зарылся рукой в её хвост вместо волос. Убрал ладонь, пересек её взгляд своим. — А? Д-да… Задумался, прости.       Мемо, отпустив волнения, взлетела и продолжила рыться в шкафу, а он ещё с минуту ловил себя на мысли, откуда здесь взялись иллюзии ещё не случившегося прошлого.