Уголь для жаровни

      Жизнь быстротечна.       Парадоксально, но растянув свои дни на века, иные долгожители скажут, что совершенно не заметили прожитых дней. Иные, наполнив каждый день делами, посетуют, что сделали так мало, не пройдя и половины собой определённого пути. Правы будут и те, и другие, но редко кто покидает мир без всяких сожалений. Погружаясь в воду, Аглая остаётся разочарована своим концом — при всех стараниях, при осознании скорой смерти, исход всё равно стался горек, случаен и тяжел. Не всё возможно просчитать.       Омовение есть ритуал обретения спокойствия. Фагуса подчинила себе воды, и те однажды расступились, исторгнув на свет мир. Возвращение к началу, впрочем, даже в эру чёрного течения для некоторых непозволительная роскошь, если говорить о завершении пути без хаоса и лишней пыли. Позволить воде смыть с себя гнёт жизни постепенно, плавно и бережно Аглая, увы, не может.       Тёплая, блаженная нега. Золотой по воде шлейф. Расплываются ткани, перламутровые, полупрозрачные. На груди укладываются мягко, темнеют от влаги, теряют плотность приличия — очерчивают тело, по обыкновению цивильно скрытое, а ныне перед смертью полуобнаженное. Вода кажется неожиданно мягкой, осязаемой, шелковистой, как упругая, но нежная перина, как самая удобная постель. Тепло. Не хватает только одеяла из волны.       Ресницы дрожат. Нельзя спать. Это ещё не конец.       Веки поднимаются, пропуская к глазам световые пятна. Обрывки нитей тревожно плывут по воде, пытаясь зацепиться за что-нибудь твёрдое. Ускользающий разум перестаёт уплывать от них.       Грудь горячо щиплет. Рука ощупывает нож. Пальцы, дрогнув, выпускают его, не пытаясь вырвать. Мягко стелется в ладони зажатый чёрный лоскуток, напоминая о себе. — Фаенон, — шёпот соскальзывает в воду.       Золотые воды расплываются, играя с волосами. — Аги! Аги!       Сил хватает только на горькую улыбку. Трибби спрыгивает в бассейн, держит над водой плечи.       «Прости, Трибби, — отстранённо с высоты глядит на неё Аглая, — мне ещё столько нужно сделать… Я не могу остаться. Пожалуйста, выполни своё обещание. Прощай.»       Тело бабочки хрупкое, во влаге купальни сырые крылья летят слишком медленно. Кружатся в потоке воздуха другие нимфы. — Возьмите моё тело, госпожа Аглая, — наперебой предлагают своё.       Она летит, пока хватает в нимфах искр поддержать рассудок — бабочки и стрекозы, отмирая, сыпятся одна за другой. Вниз, на Мраморную ярмарку, к последнему делу. — Аги… — плачет Гиацина, пока малышки Трибиос иллюзией прячут тело от столпившихся зевак. — Аги, проснись!       Аглая не может себе позволить долгое прощание. Если бы стрекозы умели плакать… Сейчас ей нужна только сила их крыльев. — Хартонус, — молит она, надеясь звучать громче и яснее, притворившись жуком-носорогом, — я здесь, внизу. — Романтики богиня, — бережно перекладывает он её в ладонь и подносит к лицу, — с почтением к тебе. — Фаенон, — бьётся её жучье сердце, пока может, — это для него? — Меч для воина, — кивает Хартонус, поднеся жука к наковальне, — Рассвет для Охемы. — Отлично, — восхищается она. — Прошу, не откажи мне в последней просьбе. Помнишь наш уговор? — Грация богини… — хмурится он на её браслет. — Неказиста оболочка для тебя. — В самый раз, — торопит его Аглая. — Молю тебя, быстрее. Отдай Фаенону. Скажи… Впрочем, не важно, просто отдай. — Уговор помню я. Готова? — с сомнением он качает головой, пока она завороженно наблюдает, как молот плющит на наковальне металл. — Обратный путь закрыт. — Готова, — торопится она слезть в угли.       Вода уже была пройдена. Впереди было пламя. Обжигая лапы, она ползла в горнило. Брюхо чертило по золе золотую полосу, румянилось, лопалось, не выдержав жара. Браслет опустился на наковальню, время как-то размазалось, остановилось.       Вспомнилась улыбка девчушки, что собирала эти бусины на нить, а потом подарила здесь же на ярмарочной площади. Браслет детский, на взрослую руку даже не налез, но Аглая хранила его бережнее, чем древние из сундука лохмотья. В моменты терзаний считала по кругу на нём бусины — четыре из дерева, шесть из кости. Все сокровища рода Романтики перед этим браслетом не стоили ничего — и вот теперь он плавится вместе с ней, потому что другого пути продолжиться дальше нет.       Испуганная, завороженная чужой работой, она остановилась, смотря вверх. Пламя в жаровне взвилось, лизнув подвешенный сверху котел, меха запыхали, поднимая от углей искры. Молот опустился сверху и раздавил золотое тельце, опустошив его от крови. Рядом зашипел в масле отпускаемый клинок. Собрав последние силы, волоча на передних лапках разорванную спину, Аглая сбросилась в ванну с маслом, и Хартонус услужливо пододвинул к ней меч, дав если не забраться сверху, то хотя бы коснуться.       Ещё разошёлся жар, ещё нарумянились угли, и разум угас, покинул тело с последним ударом молота. Жучья кровь осталась на мече мелким золотым пятнышком и зашипела, смешалась с новым погружением в масло, смываясь, исчезнув навсегда. — Честь служить тебе, — пробормотал Хартонус. В груди точно сдвинулся камень. — Честь Фаенону.       Погладив рукоять, Хартонус принялся точить.       Браслет мягко светился, как уголёк. Не желая их разлучать, Хартонус, закончив работу, повесил браслет на эфес меча. Выставил на солнце, надеясь, что именно такая душа меча разорвёт последние сомнения — бездушные мечи Фаенону ни к чему. Рассвет сверкал, блестящий, пламенный — огонь решимости Аглаи сплëлся с собственным, и желание выковать безупречный меч только выросло с её благословения.

***

      Летя в Охему, напролом сшибая всех, кто подвернëтся, бросаясь на врагов с криком и ненавистью, вонзая в побеждённых меч — добивая не милосердно, но из жестокости, Фаенон жалел, что не может бежать быстрее. Глаза разъедало от слëз — все Швеи наперебой сыпали одним и тем же, и камень связи гудел, не переставая: «Аглая погибла». «Убийцы». «Покушение». Он не собирался в это верить.       Ошибка, случайность… Случайность ли? Только что он отпустил наёмника Сената. Разозлившись, ощутив внутри первородную ярость, осмыслив, наконец, что значило сказанное «тебя нет в другом месте», Фаенон рассвирепел, догнал его и пробил со спины грудину. Сбросил с лезвия коленом, опрокинул вниз, послушал, как хрипит чужое горло последними звуками. Полнясь ненавистью, раздавил его сапогом, ища в треске чужих хрящей хоть каплю спокойствия и справедливости, вцепился рукой в себя же, чуть не пошатнулся, когда прирезанный в агонии схватился за сапог.       Первопроходец позади поймал в ладони Мемо и отвернул в сторону, прикрыв ей глаза. Она прижала уши, задрожав — всё равно не скрыть. В Охему Фаенон возвращался, по пояс забрызганный кровью.       Внутри трясло, остервенело штормило гневом, и он не выходил наружу иначе, кроме как через боль. Не важно, свою или чужую. — Предатели… Как только посмели. — Он не в себе, — напуганно посмотрела вверх Мемо.       Первопроходец кивнул и молча последовал за ним. — Не может быть! Как они смогли её обмануть? Это ошибка… Где она? Где?! Покажи мне её, — вцепился Фаенон в Гиацину, — где она? — Фаенон, — попробовала она обнять его, сдерживая слëзы, — пожалуйста… Послушай… Она мертва. Она правда… Аги!..       Бледная, как полотно, она пошатнулась от усталости, сложилась на колени, и Фаенон подхватил её, не дав удариться о землю. Трибби, стремглав долетев сюда, уже шептала на ухо, пытаясь успокоить и уверить, что действительно не может показать ему Аглаю, и что если он уважает её последнее желание, он не должен настаивать.       Чем-то подействовало, чем-то, наоборот, только разогнало внутри гнев. Фаенон стиснул кулаки. — Раз не её, то тех, кто это сделал.       Трибби отшатнулась, испуганная. Встряхнув бурым плащом, он уже торопился узнать о расследовании. — Ножом в сердце, — кивком приветствовал его Кратер, — и сбросили в воду. Без шансов. — А Кенида? — Прячется со своими. Забились, как крысы. Сейчас уже суматоха, не найдём. Сеть оборвалась и связи почти нет. — Я знаю. — Надо выжидать. Эй, — с пониманием приблизился, пока Фаенон стремительно листал улики, уже готовясь бежать, — не спеши. Месть — благое дело, отомстишь, успеешь. И за Охему, и за других, и за себя. Подожди пока, а то кровь выкипит раньше срока.       Фаенон раздражённо вздохнул, но чуть успокоился. — Как она подпустила их так близко? — Могли отвлечь. Могла отвлечься сама — некоторое время назад начались беспорядки. Я имею в виду, до покушения. — Хочешь сказать, не заметила? — Кто знает? Госпожа Трибби видела, как её сбросили с парапета Чаши Героев. Бассейн неглубокий — удар об воду падение не смягчил. — Челюсти оторву… — процедил сквозь зубы, — и языки.       Кратер понимающе кивнул. В Кремносе мести не чурались. Мести за благородных от благодарных — тем более. Месть любовников — история личная и от того только более яростная. — Отдохни пока. Не трать гнев впустую.       Фаенон обессиленно опустился на ступени. Камень связи все ещё разрывало от сообщений. Неизвестно, сколько времени прошло — он просидел так довольно долго, сцепив на коленях руки и слушая, как мерно плещет в купальне водопад. Сердце, уже было замедлившись, вновь ускорилось: знакомые песочные ткани мелькнули перед глазами, развеялись, затрепетали на лёгком ветру. Золотые ленты скрутились кольцами, подпрыгивая, заблестели броши. Рассвело как будто на миг — и сразу погасло. Не Аглая — всего лишь Швея. — Здравствуйте, господин, — поклонилась она. — Соболезную вашей утрате. Разрешите вам кое-что показать?       Он сглотнул, посмотрел на рябь бирюзовой воды, разглядел своё дрожащее от водопада уставшее, злое лицо. Понял, что не может подняться сам, настолько не осталось сил, и Швея, покачнувшись в поклоне, подала ему руку, как всегда подавала Аглае. Стиснув её шарнирную кисть, Фаенон медленно побрёл вместе с ней. Она прошуршала тканью — таким знакомым звуком, у лестницы застыла в почтении, пока он, остановившись у молельного фонтана, быстро умылся в нём, плеская воду. Глаза щипало. С шеи вода попадала вниз — только сейчас заметил, что белые фалды плаща в чужой крови.       Ощутил к себе презрение и жалкую, душащую слабость. — Пойдёмте? — снова предложила руку Швея, и он снова её благодарно принял, в сознании нарисовав, что идёт сейчас с Аглаей — причëм так, как она не могла себе позволить.       Сколько раз он надеялся, что однажды пройдёт с ней на виду у всех по аллеям, где собираются поглазеть на Кефала. По паркам, где увитые плющом статуи в честь Мнестии держат на сводах нежные орхидеи. По купальне, где, от души напившись, весело прославляют Фагусу. По тихим библиотекам, где в шорохе свитков почитают Керкес… Везде, всюду — держать её за руку, как когда-то давно, но не просто держать, а поцеловать: при всех, крепко, со всей душой, не прячась, не таясь, чтоб показать всем, что богиня любви по справедливости любви заслуживает больше остальных…       Увы, Швея не имела ни губ, ни вовсе лица. Только печально закачалась, поднявшись вместе с ним на лифт. — Пойдёмте… Здесь, в саду.