Щит для бабочки

      Перекрёстки реек на полке. Их хрупкая геометрия покоя здесь застыла навсегда, перевитая плющом. Сады насекомых — буйно цветёт под сенью магнолии под её большим маслянистым листом. Чарующий запах. Прохладно, но тепло — греют спины солнечным лучом. Влага собирается и сбегает по стеблям, роса срывается, разбиваясь, раскачиваясь на листьях всё ниже и ниже.       Внизу сундук. — Мы полагаем, теперь это принадлежит вам, — качнулась над ним Швея.       Фаенон пусто уставился на окованный железом ящик. Та Швея, что привела его, осталась за спиной. Другая опустила шарнирные кисти на замок. Открыла — жестом, тайным знаком, вероятно, доступным всем слугам Аглаи, крышку поднимать не стала, отступив. Утрата ничем от увиденного не восполнилась — уже собираясь отойти, равнодушно благодаря, Фаенон набрался странного, разрушающего изнутри чувства. Колонны искривились, рейки в глазах поплыли… Негодование, злость на собственное промедление, на невозможность хотя бы отомстить поднялись, но присохли над сердцем. Безграничная вина приказала ему воспротивиться, не ощущать ничего, не чувствовать, не оправдываться — попросту погрузиться в накатившее ощущение пожарища, пепелища всех сделанных дел. Смирение и отрицание схлестнулись, и первое проиграло второму. Он не выдержал, не смог прикинуться отрешëнным, но стойким; сморгнул — и колонны выпрямились, а рейки снова зарешетили красивыми крестами. Всего-то слеза.       Понимая, что сдаётся невыносимой скорби, он всё же сел, коленом уткнувшись в землю, поднял крышку… Заметный запах старья. Ржавое железо. Помятые пластины чужих доспехов, обрывки тканей, льняные выцветшие и грязные бинты. Битые вазы. Сломанные шкатулки. Сушёные цветы в мешочках с узорами. Нашёл на дне на ощупь, дотронулся и сразу понял — они, те самые лохмотья. Достал, встряхнул от пыли — на них неуверенной, ещё детской рукой сделанные швы. Ниточки вытянулись, истрепались… Где-то потоньше, где-то потолще. Мягкие, рыхлые края. Мантия жрицы. Первая одежда Аглаи.       Её запах тоньше, деликатнее, но слаще, чем все садовые цветы. Мгновения тормозят, сжалившись и разрешив окунуться в скорбь.       Внезапно он понял, почему Швея выжидающе ждёт, лицо закрыв, воспротивился… Это прощание — и Швеи дали ему попрощаться по-своему, и вот сейчас эти лохмотья отнимут, отберут, потому что они всё же не его. Её память принадлежит другим — а свою с ней он так и не создал. Не сотворил, потому что не умел. Аглая память привыкла обращать во что-то материальное, и пусть вещи не были вечны, зачастую они жили куда дольше, чем их владельцы… Где теперь та деревянная фигурка из детства? Почему он так и не вырезал для неё ни одной? Времени не было — только учёба, только ноющие от меча плечи. И вот теперь материальная память сейчас будет изъята, отобрана… — Госпожа хотела бы упокоиться в этом, — негромко говорит Швея позади. — Простите, что так вышло. Всем остальным распоряжайтесь на своё усмотрение. — Сокровища её рода тоже теперь ваши, — продолжает та, что ухаживает за садом нимф. — Как и мы. Если вы не будете возражать, мы продолжим оберегать ткачей по её завету.       Фаенон, отняв от груди одежду, кивнул. Отдал, пока не передумал. Попрощался с ней, как прощался бы с телом, достоверно зная, что другой возможности не будет. Только отпустив ткани, задохнулся в груди поднявшимся порывом. Разочарование толкнуло нутро вверх — его затошнило, закрутило в животе какой-то мелкой болью, покоробило, разбило.       Впереди стоящая Швея ушла, покинула, и стало казаться, что он теперь совсем один, и ничто в этом тихом садовом углу не важно и не нужно. Никуда не приткнуться, ничем не заняться — всё, напоминающее Аглаю, рассеялось, растворилось в мире вокруг. На сундук попадали капли. Он сдался, лбом прижавшись к крышке, сотрясаясь от рыданий. Отрицание ушло — она и правда погибла.       Больше не будет с ней ни единой встречи, ни единой улыбки. Она не похвалит и не пожурит. Не попросит о чем-то тайном и личном — или о чём-то беспечном или простом. Больше не укажет на ткани. Больше не заставит учиться. Не отведёт за руку смотреть на Кефала перед часом врат, когда ещё никто не проснулся, чтобы их заметить. Она не оставит ему книг, заботливо придавленных увесистым мешочком денег. Не попросит ни отнести письма, ни сопроводить на собрания. Не спросит, о чём он думает и как бы разрешил её заботы. Не попросит рассказать о прошлом. Не дотронется. Не поцелует. Не коснётся, как женщина касается мужчины, превратив общение с ней в обретение святости. Не погладит рукой, прислонив к груди. Не намекнëт отстать от неё, как и не взглянет лукаво и призывно, чтоб даже в слепых глазах прочлись любовь и та тайная, безграничная привилегия, наоборот, сблизиться.       Несогласные, глаза полили слезами крышку сундука: придётся забыть и вкус её ключиц, и запах масла, под рукой сбегающего с лопатки в ложбинку хребта, и тепло воды, плещущей, разделяющей, но склеивающей воедино. Противясь, отказываясь забывать, он обещал, что не забудет — и не так, как уже забывал обещанное раньше. Еë безграничное, всеобъемлющее внимание, её ласку, её вечный урок оставлять после себя только добро не забыть. Нельзя забывать. — Нельзя забывать, — повторил он, глотая слëзы. — Она ушла с мыслями о вас, — шепнул кто-то рядом. — Не печальтесь, господин, — отозвалось с другой стороны. — Она любила вас так же сильно, как вы её, — прошелестело крыло бабочки по волосам.       Подняв лицо, увидел нимф. Много, самых разных — жуки, бабочки, жужелицы, гусеницы-шелкопряды. Сбегая из сада, слетаясь со всей Охемы, они садились на плечи, забирались на сундук, шептали слова утешения. Видимо-невидимо: золотые, алые, блестящие бронзовки, стрекозы с крыльями, прозрачными как витражи, рогатые и крепкие, тяжёлые и невесомые, стрекочущие, прыгающие, хрустящие панцирями и стригущие усами. Заполнили весь угол сада, собираясь ближе и кучнее, принеся на лапках весь личный опыт, вороша воспоминания про собственный земной путь и золотой век — находя в них слова утешения и покоя. — За тысячу лет она не была счастливее, чем рядом с вами, — затрепетали по щекам крылья. — Не плачьте, прошу. Она бы не хотела, чтобы вы плакали. — Мы скорбим вместе с вами.       Приняв утешение, Фаенон выронил последние слëзы. Швея позади присела рядом, грациозно оправив юбку, чтоб не задеть нимф, и Фаенон подался к ней в руки. Больше он не думал найти в ней тепло Аглаи — Швея пожалела его по-своему, бережно держа и прижав к плечу. Аглая была настолько талантлива, что даже слугам привила скорбь — а та взялась из величайшего уважения, которого, несомненно, Аглая была достойна больше всех прочих. — Госпожа передаёт вам Охему не только потому что вы её преемник, — негромко сказала Швея. — Она так же считала вас выдающимся человеком. Альтруизм, доброта и верность — путь всех её слуг, но вы не были для неё слугой. Она ставила вас выше себя — и мы поддерживаем её решения и разделяем взгляды. Вы достойны её имени, господин Фаенон. Ваша скорбь тронула даже манекены без сердца. Вы не одни — мы вместе с вами. — Спасибо, — ответил ей благодарный шёпот. — Подготовите речь? У ваших друзей есть ещё что-то для вас.       Фаенон глянул вдаль — две невысокие фигуры что-то выложили на столе. — Идите, — выпустила его Швея. — Мы ждём вашего обращения.       Фаенон кивнул. Встал, дождавшись, пока нимфы разбегутся, и побрёл к столу у обрыва. — Госпожа Трибби и госпожа Триннона…       Одна из них, он не заметил, какая, уже вложила в ладонь свиток и отошла. — Не вини себя, Снежок. Мы знаем, о чём ты думаешь — что Аги была бы жива, если б ты не ушёл.       Фаенон промолчал. — Она знала, что так будет. А ещё она хотела, чтобы все смирились — ещё до того, как всё случится. — Почему я не могу увидеть её? — Она не хотела, чтобы кто-то видел её. Особенно ты, Фаенончик. Лучше запомни её при жизни. — Почему, Трибби? — присел он, понизив голос и легонько её встряхнув. — Почему?..       Триннона положила ему руку на плечо и заглянула в глаза — тем самым серьёзным взглядом тысячелетней Трибиос, которой когда-то покорилась сама Янус. — Она стремилась к покою. А ещё… Аглая была уверена, что тебе будет больнее всего. Видим, что не ошиблась. Она не сказала нам особенных слов, чтобы утешить тебя… Надеялась, что ты справишься, поймёшь, почему она прощалась с тобой всё то время, что ты провёл с ней, и всё равно… Мы понимаем тебя. Мы знаем, что ты чувствуешь вину, а ещё боишься не оправдать её ожидания. Тянешь всё в одиночку, хочешь сделать чужие проблемы своими…       Он молчал, смотря в неё потухшим синим взглядом.       Лицо её, в стократ серьёзнее, чем лицо Трибби, стало каким-то гротескно взрослым, точно она неразумному существу талдычит простые истины, но Фаенон упрямо не хотел её услышать — он был опустошён, а ей — им с Трибби — очень хотелось его пустоту запечатать. Заполнить чем-нибудь тёплым. — Хорошо, — вздохнула она, — мы обещали Аги, что не покажем её никому. Это её путь Врат, Фаенончик, и мы не можем никак его изменить. Но если ты хочешь её увидеть, вспомни, в какие моменты она казалась тебе особенно красивой. Вот такой она и умерла. Она не мучилась. Она купалась в золотой воде, и на неё слетались бабочки, совсем как на тебя сейчас.       Трибби, кивнув, перестала улыбаться и прислонилась к нему лбом. Глаза закрылись, пропуская её нарисовать карандашом на белой бумаге его сознания маленькие детские картинки — бассейн, треугольник золотого платья, жёлтые волосы с оливковым листочком, падение и черноту. Он не увидел рисунков в темноте воображения, но услышал плеск. Потом крики. Потом звук водопада под толщей воды — а затем тихое, печальное «Фаенон». — Тот свиток, — продолжила Трибби, — он для тебя. Аглая просила отдать его, когда наступит «тот самый момент». Нам кажется, сейчас подходящий.       Бумага захрустела, бережно развернувшись. Начиная читать, Фаенон пропускал слова — скользил по диагонали взглядом, спотыкаясь о края листа, не желая обдумывать, осознавать смысл. Не пытался погрузиться, замедлиться — понял, как сильно его бьет тревога, мешая сосредоточиться на сути, а не на том, как аккуратным почерком Аглаи с лёгким наклоном ложатся завитки её букв. Как она просит его поверить в себя и пересилить скорбь. Как абсолютная уверенность в собственной смерти не выглядит для неё фатальной, пусть и предопределëнной.       Читая, он мерил шагами всю небольшую площадь, пока Аглая, стоя рядом, извинялась за бремя, что на него возложила. Читая снова, он различил, что она не ждёт отмщения. Читая в третий раз, он понял, что она, наконец, призналась, что за его спиной позволила себе слабость — и так притягательна и крепка оказалась его защита, что сомнения ушли совсем — её дни сочтены. Всем другим стало вдруг очевидно, что расслабилась, уверилась, что щит не дрогнет, не пропустит за себя ни стрелы, ни камни, ни оскорбления, и с тех пор стоило оставить её одну, как хищнических, таящих опасность взглядов вокруг стало собираться всё больше. Захлебываясь слезами, он прочёл о самом главном: о том, как она начала бояться одна, но нити разбегались, не ощутив ловушек, однако передать и власть, и бремя, и лидерство не внушало ей страха. Самые верные были при ней — и тройка самых почитаемых, самых оберегаемых, вечных, незыблемых — Мнестия, Кефал и Янус — точно так же нашли свои воплощения в ней, в Фаеноне и в Трибиос. Аглая не боялась за будущее самого дорогого, достоверно зная, на кого его оставляет.       Последняя строчка расплылась от упавшей капли. Фаенон быстро свернул лист, боясь испортить бумагу.       «Не плачь, мой дорогой. На том берегу я терпеливо жду рассвет.»