Память покоится на спинах геозавров

      Крылья без устали режут тьму. Рваный полет бабочки по кругу припадает к волне. Взмывается от брызг, хочет прорезать облака. Что-то гложет внутри. Чтобы переплыть такие моря, просто плота недостаточно — нужны и крепкие весла, и парус, наполненный ветром. Парус есть, на нём вышито солнце. Он сильный, любой шквал выдержит, а если прорехи, ничего страшного, можно зашить и заштопать. Чтобы нагнать ветер, Аглая готова махать крыльями до последнего, вот только она теперь лишена материального влияния на мир. Здесь бестелесное настоящее сталкивается с воображаемым — оба, не имеющие формы, рассеиваются. Плота внизу никакого нет — только чёрные мерные волны спокойно гребут, растягивают друг по другу пенные хребты.       Остаётся надеяться, что мир с той стороны Врат ещё не под покровом ночи.       Берег близко. Уже пахнет от него дивным запахом предрассветных цветов. Луна дряблая, белая, стекает молоком в горизонт. Облака есть, но есть и звезды, и видно высь — далёкую, космическую, но всё же несуществующую высь. Нарисованную — точно Трианна белой краской побрызгала на залитый чернилами листок. Она как раз здесь — машет ладошкой снизу, в цветах утопая по плечи. Так пролетишь и не заметишь, если б не рыжая макушка. — Аги! — ловит её, подставляя ладонь. — Аги! — Привет, милая, — щекочут лапки ей нос. — Я тоже скучала. — Госпожа, — тихо раздаётся позади. — Здравствуй, Кас, — касается Аглая и её. — И вы тоже?.. — дрожит её голос. — И я, — соглашается, но без грусти, пересаживаясь на волосы. — У тебя чудесная причёска. — Вы видите? — хватается Кастория за прядь, а потом чувствует, как усики щекочут её локоть над перчаткой. — Всегда знала, — смеётся Аглая, в самом деле задумываясь, что увидела и плот, и солнца вышитый на нём знак, и белую луну, и чёрные волны. И рыжая макушка Трианны теперь проступает цветом, а не только догадкой. Блестят пурпурные цветы на платье Кас… И впрямь видит. Что же это? Жизнь и правда закончена? Здесь нет её прижизненных потерь: ни утраченного зрения, ни сломанной лодыжки… Кроме людей, конечно. Близкие — здесь. Им больше негде быть.       Внутри горит снова зажжëнная свеча. Огарок её мал, чтоб продержалась долго, но разогреть душу достаточно. Она чувствует — сильно, крепко, без веса внутри, без ядра, ревниво отнимающего тепло любви себе. Накормить Титана теперь легко — освобождаясь от крошечного тела, Аглая кидается в руки, обнимая и Касторию, и Трианну, и всё поле цветов ей хочется обхватить и к себе прижать, представляя, что всегда могла так сделать, и под рёбрами свечу разжечь до костра.       Пальцы Кастории пропускают кудри. Трианна щекой ложится к груди. Тепло — что странно, ведь кругом ветер, срывающий с поля лепестки. Никогда прежде не было так тепло. Друзья, в конце концов, выпускают, сторонятся, как будто у Аглаи есть, с кем увидеться ещё. Наследие её рода обращено в нимф — их здесь нет. Практически бессмертные, они щекочут крыльями и лапами небо и землю другого берега. Предкам слава к лицу — к каждому привязанная золотая нить шьет воедино разрозненные без красоты и гармонии обрывки мира. Остаётся надеяться, что достойна их держаться: делами, но не свершениями. Свершением назвался бы финал, но до него, увы, не довела.       Анакса её не приветствует, но ждёт. Стоит, одинокий, вдали, и молоко из луны льётся по плечам, одевая его в непривычный ему белый вместо тёмных тонов. Он тут так некстати — как философ, странным образом вынужденный конкретизировать истины лишь для цветов вокруг, чтоб те, покивав, посклонив лепестковые головы вниз, с ним молчаливо согласились — а может и повздорили — и дальше продолжили ждать, пока не посетит новая, летучая веха познания, воспарит бабочкой и так же упадёт вниз, на землю. Может и не упадёт — плавно засунет хобот и начнёт от цветов питаться истиной, которой они располагают. И истина та проста и понятна — скоротечность жизни в вечность обращается только памятью. Кто же вспомнит вас, прекрасные цветы?       Он смотрит, как подол Аглаи колышет их неплотно свёрнутые чаши, и те сыпятся вниз, на землю. Лепестков много, ветер их подхватывает, кружит, треплет слегка, потом несёт в воздух, как подношение луне. Слегка оседают на плечи — наверное, тоже хотят окунуться в молоко. Анакса стряхивает их ладонью, и красный узор на руке точно касается подола, потому что только что его коснулись они. — Не сберёг тебя Фаенон? — спрашивает он без всяких приветствий.       Она качает головой, почему-то улыбается робко, но торжественно — точно жизнь и жила ради этого момента. — «В итоге та, что всё ему дала, оставила ни с чем», — процитировал он отрывок из популярной пьесы. — Волю не потерял?       Она точно так же молча пожала плечами, не переставая улыбаться.       Анакса кивком указал ей на дорожку и плавно побрёл. — Ты, кажется, был прав, — наконец, задумчиво говорит она, чуть отставая. — А это место… — Считай это вместилищем. Временным нашим убежищем между прожитой и новой борьбой, — мрачно ответил он. — Мы здесь не навсегда. — Циклы… Что же там? На другом берегу?       Он помедлил отвечать. Скосил глаз назад, потом остановился и взял её за руку, укладывая ладонью себе под локоть.       Аглая, удивлённая, ещё не успела ничего сказать — но её красивые губы беззвучно задвигались, изобразив вопрос: «Почему?» — Каблуками в почве вязнешь, — уставился он вниз, на её обувь, желая чем-то объясниться. Смущённый, но странно для себя мягкий и спокойный. Потом вспомнил, о чëм спросила. — Ах да, циклы… Представь, что всё закончится — не важно, чем. Не важно, чем окажется мотивирован Фаенон — он просто закончится сам. Время трет его, как жернова — метаясь, он проживает свои жизни, пока мы лишь законсервированы здесь, в пучине грёз о будущем, в его масштабе крошечные, как пылинка, прилипшая к геозавру — для соразмерности понимания. Где-то между этим и тем берегом прячется наружу выход, и Фаенон, себя ещё не растеряв, всё подбирает к нему ключ. — А как же мы? Неужели мы бессильны? — сжалась её ладонь, пальцами собрав рукав во впадине локтя. — Нет, — покачал он головой, продолжив шагать. — Конечно же, нет, иначе я бы утратил всякую способность к размышлению, уверившись, что тщетно что-то делать. Мы можем помочь. Мы должны — обязаны — создать ему в разуме клетку. Укромную, безопасную — такую, в которую он вернётся в самый тёмный час. Догадываешься, что в ней? Воспоминания. Разрозненные, но счастливые. Самые лучшие, яркие, насыщенные. Безупречные в чистоте их получения.       Посмотрев на неё, он посветлел в лице, вспомнив, как наблюдал за объятиями Трианны и Кастории. Она точно поняла бы. — Как те, — продолжил он, — что ты испытала, только оказавшись здесь. Представляешь, обитель Танатос — не вечные страдания, а благородная кладезь твоего прошлого, умещëнная в сердце. У Фаенона ведь большое сердце, не так ли? Нам придётся хорошенько стараться, чтоб его заполнить. — Анаксагор, — дрогнув, остановилась теперь она, — откуда ты знаешь? — Оттуда же, откуда твои жуки знают, почему хранят осколки памяти. Всё зиждется на них. — И ты разгадал мой план? — Догадывался, — Анакса неопределённо пожал плечами и продолжил её вести куда-то среди цветочного ничто. — Как и обо всём другом. — Ответь ещё на кое-что, — попросила она тише. — Почему я… Почему я вижу?       Он усмехнулся, но не стал показывать ей, что под его повязкой. — И как я выгляжу? — Как признанный гений, — улыбнулась Аглая. — А одежда? — фыркнул он, стараясь не смутиться. — Всегда была к лицу.       Он кашлянул и мягко сжал её ладонь, наслаждаясь теплом — совсем как возле Чаши. — Потому что ты, милая моя, вот-вот избавишься от всех приобретённых бед. Новый цикл встретит тебя юной и без всякой царапины, но это всё ещё будешь ты. Память не даст угаснуть или расстаться с собой. Помимо всего прочего, список твоих — и моих, и всяких иных чужих бед — уходит туда, и остаётся там, валится Кефалу на плечи… Выдержит ли? Пока держит. Фаенон помнит нас и все наши горести. Воспитай ты его по-другому, и мы бы упокоились с миром, но ты почему-то решила, что мир спасёт доброта… Теперь ждём, что же спасёт доброту. Или кто. — Ох, — вздохнула она невпопад, не найдя слов.       Сели в траву. Цветы задрожали, стряхивая аромат в небо. — Что ж, я рада, что этот разговор состоялся. — Он ещё не закончен, я вижу по лицу. — Да, — замялась Аглая, собираясь в одно целое, — раз уж наша суть хранить память друг о друге… Скажи, что было твоим самым ценным чувством? — Ты могла бы спросить так много, но спрашиваешь это? — удивился он. — Ладно… Керкес спросила то же самое, так что пусть тебя не пугает заготовленный ответ. Лучшее чувство на свете — это катарсис. Это избавление от тяжести дум. Почему нельзя просто от них самостоятельно избавиться и быть счастливым? Потому что преодолевая себя, пытаясь преодолеть, ты всё же ставишь свои тяготы и тревоги выше сиюминутного желания счастья, они тебе важны, они бурлят протестом и несправедливостью… Но потому что они важны, ты их никогда по-настоящему не отпустишь. А вместе с катарсисом они покидают тебя насовсем. Они исчезают, буквально исчезают из жизни — и все связанные с ними тревоги тоже исчезают. Ты становишься свободен от себя самого. Ты больше не соревнуешься с миром, кто кого забодает. Миру ведь наплевать, кто мы, наплевать и на наши достижения… Они нужны только друг для друга. А для мира что камень, что самый успешный человек на свете — одно и то же. — Не согласна. Поверить не могу, что твоя мечта — смотреть, как камни гниют от времени… Ты, который знает, кажется, всё на свете… Мечтаешь, чтоб тревоги ушли и оставили наедине с ничем? — А зачем искать смысл? Он же не спрятан нигде, а на поверхности лежит: баланс во всём. Крайности слишком далеки — мир являет собой все от одной до другой. Будет несправедливо к себе побывать только в одной какой-то точке.       Повисло небольшое молчание. Луна, топя в молоке их касающиеся друг друга плечи, тоже слушала, тихая и покорная. Тоже вспоминала лучшие чувства в жизни. — Мы значимы только сами для себя, — в итоге изрёк Анаксагор. — И для других, — не согласилась Аглая. — И для других. Под конец жизни понимаешь, только какой след в ней оставил. К сожалению, прочесть его могут все, кроме, по иронии, тебя. — Так говоришь, будто снова помирать собрался. — Да уж конечно, с вами помрёшь, — закусил он щеку, стараясь не улыбнуться. — Не важно. Это как хвост кометы. Она уже скрылась давно, а он остался. И он чертит её путь, по которому его прочитают другие. Но значимость прошлого не только в этом. Это предыстория. Предыстория всё делает убедительнее. Прошлое — залог реальности настоящего. Мы ведь… Мы ведь не существуем завтра, понимаешь? Мы предполагаем, что оно наступит.       Аглая не стала оборачиваться, но образ Трибиос сам соткался из деревянных игрушек, печенья и рыжих волос. — И, тем не менее, оно наступает, а ещё через миг становится «вчера». Мы ничего не значим в точке их схождения, на самом-то деле. Наши качества и отношения определены прошлым. Наши надежды — будущим. Но в настоящем, без контекста, без стремлений и без пройденных путей сами по себе мы не отличаемся друг от друга. Мы — то, как ты видишь людей. Вихри энергии. Странники. Бусины дождя на леске… Хотя, для тебя, наверное, нити? — неуверенно наклонил голову. — Да, нити полотна времён, — растерянно из неё поднялся вздох.       Луна продолжала плакать, но её печаль была светлой и безмерно тягучей. — Всё спросила? — Анакса спрятал в голосе сожаление. — Если мы вдруг забудем, какими были, — посмотрела она на своё платье, точно и правда осознала, как много теперь видела, — кем ты воскреснешь в новом мире?       Он покосился, выражение приняв совершенное серьёзное: радуясь, что повязка прячет тот безгранично влюблённый свет, которым полнятся глаза — так хоть немного светят тише. Второй глаз можно спрятать под чёлкой. — Геозавром.       Аглая задохнулась возмущением, но, посмотрев на платье снова, смутилась до широкой улыбки. — А я? — Геозавром, — помедлив, ответил он, пристально смотря в её чудесное лицо.       Аглая засмеялась — и её смех с лёгким, мягким хрипом наградил его самым лучшим осколком памяти из возможных. — А Фаенон? — Фаенон не вписывается в мою идиллию геозавров, — ответил он совершенно серьёзно.       Аглая кивнула. Их плечи по-прежнему касались друг друга, только теперь с каким-то облегчением, точно поговорить по душам — есть величайшая милость Титанов. Должно быть, Керкес действительно узнала, где зарождается душа — иначе этот ловкий фокусник не смог бы до неё дотронуться.