Юность дана на ошибки

      «Ты не имеешь права повернуть», — сказал однажды кто-то.       Сказал да забыл. Забросил критику чужих путей — а Фаенон запомнил, вопреки и назло себе, а другим — во имя добра. Потянулся выше, как подсолнух, решив напитаться светом и дотянуться до солнца. Опалит ли оно, он не думал. Думать приносило боль — и мыслить он предпочитал уже заученными категориями. Возможно, навязанными — но не своими. Книжными — книги ведь пишут и мудрецы, и идиоты, и полезно знать взгляды и тех, и других. Страх перед глубиной своего сознания подпитался и мечтой: ничего своего. Только угодить всем. — Кирена, — позвал он шёпотом, — ты здесь?       Темно. Есть только тропа среди травы, щекочущей щиколотки. Никто не отвечает.       Сглотнув, он продолжает шагать. Гротескно ползут под ногами тени. Стены пропадают и возникают из ниоткуда, рыхлые, зыбкие — на ощупь он идёт вдоль, пока не потеряет, за что держаться. Снова пустырь с травой и камнями. Кажется, это сон? Быть не может, что до колодца так долго идти.       Откуда-то взялось в другой руке ведро. Моргнув, помотав головой, он уже видит в ней фонарь — только из него по капле сбегает в траву масло, а огонёк танцует и тает во тьме. — Не гасни, — угрюмо просит, точно огонь его послушается. Выходит наоборот — светить скоро станет нечему, а тропа всё никак не кончится.       Колени упираются в камень. — Кирена? — снова зовёт он. — Не пугай. Это не смешно!       Тишина.       Камень удаётся прощупать рукой. Колодец? — Э-эй, — зовёт он, подняв фонарь выше.       От колодца всхлип. Тихий-тихий. — Кирена? — узнаёт он голос. Светит фонарём, но свет не достаёт до дна. Сперва хочется бросить туда фонарь, но расстаться со светом страшнее. В кармане находится что-то… знакомое. Пахнет липой.       Фигурка совы. Подойдёт.       Разгораться не хочет, но все же тлеет. Губы раздувают почерневший край докрасна. Фаенон выбрасывает свой маленький уголь, и пока он летит, он освещает камень колодца, поросший травой. Совершенно сухой камень. Заброшенный давным-давно.       Отлетев от дна, отдаёт искры — всего на миг.       Кирена лежит на дне — он почему-то уверен, ещё живая, и она и правда что-то тихо стонет. Крови не видно — ушла под спиной в землю. — Я сейчас, — отшатывается. Садится вниз, спиной прижавшись к камню. Лихорадит — странно и убедительно кружится в голове неприятный морок, что помочь ничем нельзя, да и не нужно.       Она плачет — очень тихо, но колодец вытягивает из неё вой, преображает, резонирует с глубиной, отражает эхом. Плач становится похож на шелест, на свист и разом на хриплое карканье болотной птицы.       Виски тянет болью — он не хочет признаваться, что столкнул её сам, но это столь неправильно, что честность пересиливает все иные мотивы. — Сейчас вытащу, — прыгает он вниз, и пока летит, бледно проносятся мимо прошлые циклы.       Анакса распят на площади Кефала. Цифер отрубили сначала хвост, а потом все пальцы по очереди. Мидей… Сложно назвать это мягкое, рыхлое золото подобием человека.       Кастория бросается с обрыва. — Нет, — шепчет он, падая в пропасть, — нет! Это не моя вина!       «Не вини себя, Снежок, — хихикает голова Трибби, — в следующий раз повезет больше!» — Нет. Нет! — Фаенон, — гулко отзывается со дна колодца. — Я сейчас, — машет он руками, пока колодец затягивает полёт, — дождись меня!       Ветер сыпет в глаза песок, выворачивает веки. Слепота напоминает Аглаю.       Сопротивляясь, он не хочет помнить циклы, где жизнь обошлась с ней так жестоко. Чужие руки тащат её вниз, тянут в стороны — одна, другая, третья. Лопается ткань. Хрустит грудь, разрываясь ребрами. Она кричит, пока обрывки платья кто-то бесцеремонно заталкивает в горло, потом крик глохнет, обрывая мучения. Ножи сперва срезают волосы, намотанные на пальцы. В теле она их не чувствует — стеклянный взгляд врезается ему в память. — Аглая! — ревёт он детским криком, метаясь от одной до другой половины тела.       Выпотрошенные, разорённые, разграбленные храмы его души, самовоздвигнутые, самопровозглашённые им, как лучшие, важнейшие после родной деревни, теперь меркнут, связанные только с насилием. Каждый друг. Каждая любовь. Каждая новая прожитая жизнь.       Каждое начало оборачивается ничем. — У меня нет семьи, — кричит он, — нет дома, нет даже мечты! Как ты смеешь отнимать у меня их?       Тьма ему ничего не отвечает. — Не мог я это сделать, — злится он, набирая силу юности. — Ты — не я!       Похититель Пламени продолжает разорять. — Ответь мне, ну хоть что-нибудь!       «Фаенон», — стонет колодец вместо ответа. — Кирена, я… Я не хотел! Слышишь? Не хотел!       Полёт наконец-то завершается — он влетает с размаха в её разломанное падением тело. Ворох костей шуршит, разлетаясь, стучит о камень кладки. Давно истлевший скелет. — Хватит! — хватает он череп и подносит к лицу. — Хватит меня пугать! Я не люблю страшилки. Расскажи мне про солнце. Про подсолнухи. — А толку? — мрачно отзывается череп. — Дозрев, семена просыпаются вниз, и все начинается сначала. Тянись к своему солнцу… Больше ты ничего не умеешь. — Кирена, — злится он уже взрослым, так и продолжая сидеть на самом дне бездонной, сырой и мрачной ямы, — это не игра. Скажи, неужели я правда… монстр?       Череп молчит, оставляя его в неведении. — Лучше бы ты столкнула меня, а не я, — привязывает он его за глазницы к ремню брюк. — Ничего. Найдём выход. — Ты что-то помнишь? — интересуется она. — Только хорошее, — мрачно отвечает он, пытаясь зацепиться за камни выше себя. — С памятью проблемы. Твоих рук дело? — Прости, — впервые в голосе черепа слышно вину. — Ничего, — отмахивается он. — Я люблю тебя, дура. Но я не чертов гений разгадывать твои загадки. Придумай что-нибудь попроще. — Я знаю, — шепчет она, точно хотела бы прижаться с объятиями. — Зачем нам истории, которые заканчиваются плохо? — Вот именно, — получается у него лезть. — Фаенон, — говорит череп серьёзно, — не сворачивай с пути. Продолжай. — Так хорошей истории не выйдет. — Выйдет, — упрямо заверяет череп. — Смотри, ты уже почти долез. — Сейчас ты вцепишься мне в пальцы, и я сорвусь, — угрюмо лезет выше. — Знаю я тебя. — Ничего подобного. Это твое воображение. — Воображение? Да ты хоть знаешь, чего я хочу? — злится он, приноровившись и набирая скорость. — Жевать яблоко. Поймать лягушку. Найти рога в лесу. Камень кинуть, и чтоб десять шлепков по воде! — И всё? — Нет! Чтоб дерево никогда не била молния. Чтоб ты снова… промокла. Чтоб лужи грязи до дома. Чтоб мыло утопила случайно, пока стираешь, а я бы пялился, как ты его нелепо ищешь, — сплюнул он. — Чтоб мать наорала с утра. Чтоб я пошёл со злости пинать кур.       Он замолчал, усмехнувшись тому потоку эгоизма, что из себя выдал, и продолжил. — Обнять тебя, и чтоб зудело всё. А ты ещё и не противишься… О, да, да я правда чудовище, раз снова хочу. — Фаенон, — укоризненно захихикала она. — Что? Надеюсь, я первый говорю, что у тебя красивые маленькие соски, — слегка покраснев, процедил сквозь зубы, яростно продолжая лезть. — Укусить бы за них снова. Ты вообще… Как маленький кролик. Нежная. — Ты же знаешь, что это сон? — невпопад спрашивает Кирена. — Конечно, знаю, — дальше он выругался, — но почему-то хочу помнить тебя такой. Нормальной, знаешь ли. Не мумией, не кишками на руках. Не толкать тебя в колодцы и в реке не топить, понимаешь, о чем я? Я сейчас проснусь, но из сна запомню только страхи. Может, будет лучше, если я вспомню, как все было на самом деле, а во снах увижу лучшую жизнь? Не думала? — Моя жертва была ради общей цели, — обиделась она на упрёк. — Ага. А я теперь хочу сдохнуть, но почему-то лезу вверх и тебя тащу. Там разве лучшее будущее? Не ври хоть раз. — Карты не врут. Может, Спасителя я выдумала. — Навязала, значит, а я поверил? Какая же ты… — Какая? — хихикнула она.       Он усмехнулся, но говорить ничего не стал, переваливаясь грудью за каменный бортик. Свалился в протоптанную грязь и глупо и бессмысленно смотрел вверх, на голубое небо, пока белый плащ пропитывался водой из лужи. Потом поднялся — заметил, что ладони помельчали, плечи опали — только взъерошенные волосы те же. Из лужи на него смотрело собственное ещё почти по-детски глупое лицо, а из прорехи рубашки виднелась золотая полоса.       Солнце светит ярко-ярко. Заглянул в колодец — на самом дне видно брошенное ведро. Верёвка порвалась. Мать начнёт орать — ведро-то последнее. — Второе за неделю, — хихикает кто-то сзади, и внутри всё сжимается от лёгкого толчка в спину. Руки хватаются, чтоб не упасть. Кирена, привстав, заглядывает в колодец. — Опять ума не хватило взять верёвку покрепче? Пойду позову мемлингов.       В недоумении Фаенон пялится на ведро. Мемлинги привязывают новую верёвку, и лебёдка поднимает их вверх, решивших прокатиться внутри. — Давай-ка накроем его доской, — предлагает, почесав в затылке. — А то кто-нибудь обязательно провалится.       Кирена пожимает плечами, смотря, как он, поднапрягшись, двигает толстую здоровенную доску. Время далеко за полдень — значит, работа скоро кончится, и его худые, красивые, крепкие руки скоро лягут туда, куда ей больше всего хочется. Ладони горячие, корочки мозолей царапаются мягко и щекотливо. Свою нежную кожу хочется об них хорошенько потереть. Косвенно так и происходит: для него рыхлые мягкие бедра под щекой — настоящее блаженство. А остальное если скрыть, никто не скажет, что слишком юны. Наоборот, больше не дети, чтоб о друг друге не знать слабо скрытых тайн и крайне чувствительных мест.       У неё в глазах сладкое «хочу», у него — сумрачный голод быть нужным, настойчиво исполнять её прихоти, точно своих нет — но так совпало, что жаждешь с ней того же; и губы у неё текут на язык смородиновым соком, и свист шёпота гонит дальше и быстрее. Воздух трескается, отбирая волю, обменивая на скорость желание замедлиться и насладиться не спеша, не торопясь. Кирена, кажется, хочет того же. Набрасывается, освобождает плечи от рукавов. Лямки ползут по телу, молочная кожа обнажается, позволяет пересчитать на себе родинки и веснушки. Полюбоваться на маленькие красивые соски.       Они оба голодны и жестоки. Оба, кажется, понимают, что вечно так не будет — что выше откуда-то взялась сила трактовать расклады по-своему. Что дальше некуда — в одно целое нужно слиться здесь и сейчас. Глупо, грязно, фатально — торопясь, они не понимают, как отказываются от нежной первой любви в угоду слиянию во что-то темное и ведущее друг друга к черте. Сложно усмотреть общее, но Похититель Пламени не берется из ниоткуда — энергия, его питающая, подобно чуждым древнему миру батарейкам, заряжалась когда-то давно и долго, таким вот примитивным способом.       Сервер нынче не отвечает — так они и зависли в прошлом, в состоянии вечной жажды, в единственном эгоизме, который смогли себе позволить. Взрослеть ведь пришлось рано, и дело совсем не в голодных телах.       Веки медленно отлипают друг от друга. Пора. Фаенон, глотнув горечи, сталкивает с кровати холодную мокрую подушку, вытирает одеялом испарину, прощаясь со сном. Аквила не ждёт.