Глава 3

Миха и Тоха сидели на кухне. И хотя кухня была очень маленькой, они практически не различали друг друга в клубах сизого сигаретного дыма, только яркие ирокезы торчали из него, словно горные вершины из тумана. Висевшая в воздухе вместе с дымом тягостная тишина была почти осязаемой, заполнявшей всё пространство тягучей и вязкой духотой, не дававшей ни собраться, ни расслабиться. – Надо выпить, — наконец выговорил Миха, отправляя в пепельницу очередной окурок. – Надо, — согласился Тоха, — но у нас водка закончилась. – Настойку на мухоморах можно. – Можно, но завтра херово будет. – Типа сегодня хорошо тебе? – Справедливо. Неси. Повторять дважды не пришлось, и уже через несколько минут Миха возвращался из погреба с огромной банкой, в которой плескалась мутно-розовая жидкость. Друзья наполнили содержимым банки гранёные стаканы и, чокнувшись, выпили их залпом, после чего, синхронно зажмурившись, снова наполнили. Пили Миха и Тоха молча. За годы общения они научились понимать друг друга без слов, почти слившись в единую личность, любившую панк-рок и спиртовые настойки. По магическим меркам они были довольно молодыми: ни один из них ещё не перешагнул знаковый рубеж в двести лет, но даже век для серых волшебников — великое достижение. Не было у них ни Госсвета, ни Гостьмы: никого, кто поддержал бы или заступился. Не было тех, кто не проклинал, не презирал, не ненавидел. Были только они двое против всего мира, желавшего им смерти лишь за то, что не смогли выбрать сторону. Но ничего: выжили, выстояли. И дружбу свою пронесли через мясорубку человеческих и магических войн. И поэтому сейчас сидели и пили, не опускаясь до пошлой пьяной болтовни.   – Чё делать будем? — спросил наконец Тоха, не потому чтохотел пообщаться, а потому что понимал, что делать что-то надо. – В детдом сдадим. Нихера мы больше не сделаем. А если сделаем, то только хуже. – Нельзя. С ней не всё так просто. Я когда её в лесу нашёл, она в таком ужасе была, что походу на каком-то чистом инстинкте меня волной абсолютного хаоса ударила. Не будь я серым, сдох бы уже и пеплом развеялся. Она испугана. Нечеловечески испугана. – Ладно, я понимаю, испугана! Я б тоже испугался, если бы меня портал посреди леса выплюнул, ё-моё! Но чё ты предлагаешь, оставить её? Ты хоть знаешь, как вообще с детьми себя вести? Ну, типа воспитывать там, учить? – Понятия не имею. – Вот и я не имею! Поэтому подержим пару дней у себя и в детдом, — волшебник, осушив очередной стакан, закурил, нервно барабаня ногой по полу. – Мих, я не понял, ты зассал, что ли? – Я?! – Ты. Под немигающим взглядом друга Миха долго молчал, пока наконец не сдался: – Чёрт, ладно, зассал! Стрёмно мне! – Я чёт не понимаю: то есть, в годы нашего партизанства ты фашистского офицера голыми руками убить не зассал, а ребёнка воспитывать тебе стрёмно? – Да, блин! С фашистским офицером я знал, что делать, а с дитём — нихера подобного, Тох! – Твоя правда, — вздохнул Тоха, проводя рукой по гребню ирокеза, — кстати, а чего ты тогда на него с голыми руками полез, а не заклинанием воспользовался? У тебя ж всегда хорошо с боевой магией было. Миха снова замолчал. Минуты на три. Заговорил только после особенно большого глотка настойки: – Не додумался чё-то. Блин, а реально ведь мог магией шандарахнуть! Вот с хера ли ты сейчас спрашиваешь про это? Я ж теперь думать буду! А ты знаешь, я это не люблю! – Да чёт к слову пришлось. Извиняй. – Иди ты, Тоха! Извиняется он. Кстати, об «иди». Пойдём проверим. Она вообще жива там?   Пошатываясь и чуть не падая, два друга дошли наконец до комнаты, где, свернувшись калачиком на кровати, спала их маленькая гостья. Девочка дышала очень тихо и редко — нормальное дело при магическом сне. Заклинание это не из приятных и отдохнуть в полной мере организму не даёт, но усмирить её иначе не представлялось возможным: волшебница пыталась убежать, на ходу разряжаясь импульсами чистой хаотической энергии, один из которых даже убил не вовремя пролетавшую рядом птицу.  – Ауру просканируй, авось чё увидим, — прошептал Миха, с видимым усилием удерживаясь на ногах. – Сейчас, — Тоха подошёл к кровати, встав на колени, поднёс руку к голове девочки и долго удерживал её в таком положении. – Ну, чё там? — всё так же шёпотом спросил Миха, опускаясь на пол рядом. – Херово всё, — произнёс Тоха через пару минут вдруг резко упавшим голосом, — всего намешано, это часто бывает у детей, особенно в стрессе, но тут горе, Мих. Очень много страданий, крови, смерть. Я вижу эту боль. Я её чувствую. Волшебники снова замолчали. В комнате царил почти полный мрак, лишь немного лунного света проникало через окно, окрашивая предметы в лёгкую серебристую дымку. Девочка лежала, не шевелясь, только прижимала к себе подушку. Лицо и руки были исцарапаны и покрыты запёкшейся кровью, а волосы взлохмачены и спутаны. Несмотря на это, сейчас с трудом верилось в то, что всего несколько часов назад она выпала в их лес из непонятно откуда взявшегося портала, и пребывала в таком ужасе, что чуть не убила и их, и себя. Обладавший довольно редкой даже для магов способностью, Тоха держался за голову, которая была готова расколоться на маленькие кусочки, буквально взорваться прямо у него на шее, добавив интерьеру ещё больше панковского шарма. И виной тому было, что удивительно, отнюдь не Михино ноу-хау в виде настойки из мухоморов, а этот проклятый так называемый дар. Какой садист додумался назвать даром восприимчивость к чужой боли, Тоха не знал. И знать не хотел. Сжираемый этой болью, выкручивавшей внутренности наизнанку и вытягивавшей из него капля по капле все силы, Тоха дрожащими руками достал сигарету и был готов прикурить, но тут прямо по его раскалывающей голове прилетела тяжёлая оплеуха: – Ты чё, совсем ошизел при ребёнке? – Ты этого ребёнка в детдом сдать хотел полчаса назад. – Мало ли, чё я хотел! Теперь не хочу! Теперь я тебе вот что скажу: мы её оставим, воспитаем и выучим. Хер его знает, как, но мы это сделаем, мы её не бросим. Она, зараза мелкая, у нас такой счастливой вырастет, что охереть можно будет! И она, чёрт побери, не будет по земле мыкаться, как мы с тобой, всеми брошенные и никому нахер не сдавшиеся! Она, блин, будет жить! Слышишь, Тоха? Будет жить! – Да слышу, не ори! Разбудишь ещё. Выходим, вырастим. Прорвёмся! И ни с таким дерьмом справлялись.   Так и сидели до самого утра у кровати незнакомой девочки два анархиста, два панка, два лучших друга, два серых мага, которые почти слились в одну личность и как-то синхронно для себя решили, что ради счастья этого ребёнка они, если надо, сдохнут, чтобы жизнь этого ребёнка была посчастливей, чем их.