Часть 7

Он впервые встречал рассвет в деревне русалок. После того, как он заснул в заснеженном лесу, он обнаружил себя в их с Радой хижине. Рада спала в кресле, за окнами темнело - был поздний вечер, или даже ночь. То, что Рада не захотела быть рядом, должно было показать ему, что если и была какая-то хрупкая гармония, то теперь она нарушена. И именно он ее испортил. Он тихо встал и вышел из хижины. В деревне было темно, все русалки уже спали. Озеро, на другом берегу которого пришвартовалась его байдарка, встретило его легким туманом. Здесь, на его берегу, он предпринял вторую попытку проанализировать свои ощущения, чувства и мысли. То, что засело у него в груди, не имело никакого телесного воплощения, а в том, что держало его здесь сонным, сытым и довольным ( как казалось ), небыло ничего духовного. И, что удивительно, первое, бестелесное, вдруг победило второе! Вот и все, к чему пришел он в ходе размышлений; и остался собой крайне недоволен - он-то планировал открыть в себе непонимаемые глубины, который и повлекли его за тридевять земель, но ничего такого не обнаружил. А то, что чувства победили в нем тело - в этом небыло для него ничего особенного, с ним вообще все было как-то не так... У озера было душно даже в этот предрассветный час, и голова вновь начала идти кругом, что помешало дальнейшему самокопанию. Первые лучи солнца поднимались над лесом, окрасив озеро в рыжее. Когда-то давно он заметил лисьи черты у Девушки в перчатках, и теперь, увидев лисино-рыжий окрас воды, он вновь увидел ее образ, внутри себя, теплый... Вот она смеется, таким живым и человеческим смехом, вот трясет каштановыми волосами, вот она глянула на него лукаво прищуренными карими глазами, а вот и ее руки, с румянцем, и то самое чувство, желание взять ее руки в свои, взять в ладони всю ее, греть, лелеять, заботиться о ней, смеяться с ней, просто быть всегда с ней... Солнце, чьи лучи всегда словно с трудом проникали в деревню русалок, как через некий барьер, и совсем не грели, засияло вдруг ярче. Оно напомнило ему почему-то щит древнего воина, которого он видел когда-то на картинке, в книге. От озера потянуло вдруг свежестью, чего небыло на его памяти никогда. голова начала проясняться снова. он встал и побрел обратно в деревню, совсем другой, чем накануне. Чары русалок, и он явственно чувствовал это, более не действовали на него. Наверное и русалки почувствовали это. Когда в деревушке наступило утро, он своими глазами увидел, как они шарахаются от него - вместо привычного хихиканья, подмигивания и прочих сигналов приятия, которые они подавали ему в независимости от того, была рядом Рада или нет. Старшая вышла на главную площадь, где обычно разжигали костер, и хмуро оглядела деревню и озеро. Она принялась разгребать костровище, и ее длинные волосы легли на пол, не боясь пыли. Старшая подняла голову, услышав шаги и увидела, как пилот воздушной байдарки одиноко бродит рядом с костровищем, засунув руки в карман брюк. - Собери хворост, - коротко распорядилась она. - Охотится, я так понимаю, ты теперь не захочешь, но уж хворост-то для нас ты собрать можешь? Я разведу огонь. - Зачем огонь, если готовить будет нечего? - Спросил он, чтобы сказать хоть что-то. Вопрос, который уже почти назрел в нем, он пока еще решил не выпускать. - Девочки наловят рыбы. Обходились же как-то без тебя, - сухо заметила она. - А дальше-то что? Вы так хотите, чтобы я остался у вас хотя бы до весны? - Собери хворост. Вон Зарина тебе поможет. - Не надо Зарины. Я уж как-нибудь сам. Зарина, молоденькая совсем русалка, поняла намек Старшей и, собрав все свою женственность в кулак ( долг своему обществу ), бросила на него, как она сама подумала, сочувственный взгляд. От взгляда он отвернулся, минуя всякую вежливость. Хворост он принес довольно скоро, за границы русалкиного леса он не выходил, не желая даже вспоминать заснеженные ветви и проглядывающие сквозь них эскизы облаков. - Зарина, забери у него, - не отрываясь от костровища, попросила Старшая, но он уже сам сложил хворост слева от главной русалки. - Иди - сказала она Зарине, очевидно чтобы та не оставалась без дела. - Может, огонь ты разожжешь? В вопросе, как ему показалось, проступила мольба. Все русалки боялись огня, он знал это, и Старшая не была исключением. Он молча пожал плечами и взял у нее огниво. Сколько раз он у себя дома зажигал свечку, для себя? И очень жалел, что в доме нет камина, мечтая иногда построить себе новый дом, большой и обязательно с камином и огромной библиотекой ( и уж строить этот дом он, конечно, хотел не один ). "Я люблю, когда в доме огонь, - обмолвилась когда-то Девушка в перчатках, - и тоже часто зажигаю свечи..." Такие мысли посетили его, пока он любовно, и с большим удовольствием взращивал из огонька огонь, терпеливо подкладывая в костер новые веточки. Мысленным взором он видел не этот хиленький русалкин костер, а домашнее пламя в камине того самого дома, и так же мысленно рядом с ним была та, которая тоже любила огонь... Он сунул в пламя ветку, довольно толстую для слабенького еще костерка, огонь обнял ее, но не потух. Он, по наитию, наверное, вынул ветку из костра и пламя, сжившиеся с ней, не погасло, как это было обычно, а стало чуть сильней... И вдруг... Подул настоящий, радостный, порывистый ветер. По глади озера побежали морщины, оно нахмурилось, впервые за долгие-долгие годы почувствовав ветер, и покрылось белой пенистой взвесью, какая бывает на море, в шквал. На какой-то миг все русалки замерли, пораженные, но тут же с визгом и криком попрятались в свои хижины. На площади, у жмущегося к влажной земле костерка остались только трое -Старшая, чьи глаза были наполнены ужасом, и ему казалось, что она готова была вот-вот рухнуть на колени, Рада, которая вжалась в ее спину и через плечо глядела на него, а как - он не видел - густые волосы Рады развевались на ветру, как когда-то кудри Девушки в перчатках в тот ветреный день, и загораживали то и дело ее глаза. Сам же он гордо стоял перед ними с высоко поднятой палкой, полыхающей словно факел. Шквал бил ему в спину, раздувая огонь, и его силуэт, как показалось русалкам, был словно прорезан в громаде летевшего на них монолитного ветра. - Да кто же ты такой? - Хрипло спросила миниатюрная Рада, которая стоя на цыпочках взирала на него сквозь свои струи волос из-за плеча длинноногой старшей. - Свалился на нас с воздуха, делил с нами наше скромное тепло, а теперь... - Так вы говорите, не знаете, где искать город Воздух? - Четко спросил он и его голос гремел. Он боролся с шальной мыслью - желанием прижечь обеих; он чувствовал, что они врут, что что-то знают, но будут молчать насмерть. Он махнул своей палкой-факелом, словно фехтовальщик - мечом, и перед лицами обеих русалок пролетела огненная дуга. Старшая бросилась бежать к своей хижине, сбросив Раду на пол. - Прекрати сейчас же, - с пола потребовала Рада. - Прекрати, слышишь? - Почему ты не хочешь мне сказать? - спросил он. - Почему вы все время то молчите, то врете? - Мы знаем лишь то, что к северу отсюда в горах живут монахи, а уж они-то наверняка знают все, что тебе нужно... Не подноси это ко мне! - Хриплым грудным голосом сказала Рада - он попытался подать ей руку, чтобы помочь подняться с земли. - Твой корабль ждет тебя, - на прощанье сказала она. - Не сожги нам лес, пожалуйста... Он ушел из деревни русалок, держа над головой пылающий факел, а ветер все продолжал бушевать... Наконец он обошел берег озера и очутился рядом со своей воздушной байдаркой - сел за штурвал, взяв его одной рукой, и только теперь понял, что почти уже стал другим человеком за эти полгода... Но теперь он вернулся, и его байдарка с радостью приняла его возвращение. Он поднялся над лесом, в морозный воздух, и полетел на север. Факел из палки все так же верно пылал, и ему казалось, что его свет согревает и защищает от мороза и снега, танцующего на ветру. Снег он любил, и принял метель как старого доброго знакомого, ведь огонь факела надежно защищал его от нее, словно его кто-то взял в руки и согревал. Кинжал, бережно хранимый им в груди, снова потихоньку двинулся в свой путь - но он сейчас, торжествуя, чувствовал и понимал лишь одно - Вырвался!