Часть 8

Полет был прекрасен! Он все еще не мог выйти из того состояния, которое объяло его там, внизу, у русалок. Факел продолжал гореть, несмотря на мороз и вьюгу. Впрочем, ни мороз, ни вьюга не прикасались к пилоту, тепло от огня надежно обняло его вместе с кораблем. Так и летел он, рыжей точкой пронзая синее марево, верный Парус нес его на север... Еще в родном городе он назвал свою воздушную лодку Парусом, и на то была веская причина. Пилот, стремясь на север почему-то вспоминал сейчас об этом... Этой весной, когда мрачные события зимы прошли и немного забылись, в отделе мэра появилось много новых людей, которым предстояло работать вместе с ним, Девушкой в перчатках, Маленькой, Рыжим и прочими... Мэр теперь старался уделять внимание всем, и вновь прибывшим особенно, своей главной четверке его стало доставаться меньше. Иногда они часами сидели, дожидаясь дела, и в такие часы Рыжий со своей Дамой уходили куда-нибудь, он погружался в книгу, а Девушка в перчатках, Маленькая, и несколько других девушек начинали свои изводящие душу пилота беседы. Это было еще до того, как Девушка в перчатках одарила его своим пророчеством о простушке, и до того, как в нем начало крепнуть желание не смотря ни на что покинуть город и свою скрытую в глубине души радость и нежность. Ее хрупкий образ, который он все хранил в себе, был словно весенний ветерок, порхал невесомо и был воплощением всего, что он так любил и о чем мечтал ( а мечтал он часто! )... Все в ней - смех, движения, речь и все-все слова, которые она произносила - все складывалось в этот образ, явно все более умозрительный, чем реальный... Создательница этого образа сейчас за столом справа от него заливалась хихиканьем, вполне однозначным таким хихиканьем. Нет, он прекрасно знал о том жаре, который был в ней сконцентрирован и время от времени вырывался наружу. И ее пылкость очень нравилась ему, все прочие на ее фоне казались холодными и безынициативными, но думать о том, что этим жаром она согревает кого угодно, только ен его, было невыносимо. Поэтому он старался и не думать об этом, но рядом со своим пылким ангелом, Девушкой в перчатках, ему становилось все труднее... - Мы тебе не мешаем? - ехидно спросила Маленькая, когда их разговор на минутку затих. - Нет, что вы, нисколько, - в тон ей ответил он, оторвавшись от книги. - Может наоборот, это я вас смущаю? Может, мне лучше выйти? - Нет, не стоит, сиди, читай на здоровье, - ответила Маленькая под аккомпанемент смеха подружек. В другой раз он уже не выдержал, выйдя из кабинета и оставив там девушек одних. Сел с книжкой все на тот же подоконник в коридоре, и так и просидел там, пока мэр, с ироничной улыбкой, не загнал его обратно. Ну а в третий раз ( их на самом деле было значитель больше, но сейчас, за штурвалом Паруса ему от чего-то вспоминались лишь эти три... ) они с Девушкой в перчатках в кабинете и вовсе остались одни. Очевидно из-за невозможности поговорить с кем-то другим она и обратилась к нему. - ...Я ему одну вещь сломала, - продолжала она монолог, прерванный уходом подружек. - И знаешь, он сказал что я могу расплатиться с ним, ну как там, в той книжке. С минуту он переваривал услышанное - в той книжонке, которую он, на свою голову, давал ей почитать, была кошмарная сценка... В голове у пилота тогда прошелестела, как молния, одна мысль - ну, почему?.. Он, между тем, придал лицу ехидное выражение, и ответил: - Ну почему бы тебе не встать на главной городской площади и не рассказать об этом всему городу? Серьезно, это сильно облегчило бы тебе жизнь, а то ты все ищешь, кого бы еще посвятить в свои личные дела... Тут ее подружки вернулись и внимание Девушки в перчатках вновь переключилось на них... " И хорошо, - впервые подумал он. - И ладно..." Ему, наверное, удалось сохранить каменное выражение на лице, пока он не добрел до дома... Ну почему, почему, почему?! Ее глаза блестели тогда, когда она говорила об этом! Впервые за долгое-долгое время он метался по дому, как в припадке, заливаясь слезами, крича, руша все, что попадалось под руку. Ну почему?!! Вот он дома сейчас, а где она? В урочное время, которое он давно уже сам для себя назначил, он лег в постель чтобы спать. Но спать не мог - колотило. Изорвал ни в чем неповинную подушку в клочья - полетел пух. Почему? Ну почему же?! Спать в постели больше не хотелось - неуютно. Ушел на кухню, по дороге разбив что-то и порвав. Как будто все это что-то стоит! Ну почему? - все спрашивал он неизвестно кого. Он проклинал все ( и позднее долго не мог простить себе эту слабость ). Ведь она отнюдь не сиротка! Хорошо, если она так видит счастье - ее воля ( Почему?! )... Но заче рассказывать ему об этом?!! Зачем?! Ночь приблизилась к утру, когда он устало упал в кресло. Она ветер, - решил он. - Тот шаловливый, всечеловеческий, всепрощающий, вселюбящий весенний ветер, который веками сводит с ума народы! И незачем гоняться за ветром, если у тебя нет паруса. Глупый, наивный, домосед, из дурацкого дома на отшибе, со своими важными на вид книжонками, угрюмый бука, чурбан, лопух, трус... Тогда-то он и назвал свой воздушный корабль Парусом, сам нее понимая зачем. Неужели на что-то еще надеялся? Под утро вернулся в спальню. Стало жалко подушку! Отчего-то очень стало жаль ее, порванную и искалеченную, брошенную, как старый друг жестоким, коварным предателем. Ведь столько раз он засыпал и просыпался обнимая эту подушку, не имея возможности обнять в ночи кого-то другого. Собрал весь пух и перья из нее, благо дело далеко не разлетелись, зашил, можно сказать вылечил. Теперь подушку украшали гордые шрамы, какие не снились и старым воякам... А в тот ветренный день он не забыл ее - оставив в доме на отшибе любимые книги, картины - все - он, помимо всякого другого, взял с собой подушку. И улетел из родного города... Он заметил, что факел его потух, только когда мороз погладил по коже. Он все так и летел, сжимая в руке гордо и высоко поднятую палку, на конце которой уже небыло огня. Наверное огонь не выдержал-таки метели. Или его воспоминаний? В те дни, о которых он вспоминал, кинжал только вошел в его грудь, по-рукоять. Он, наивный, решил, что кинжал остановится - но нет, -кинжал потянул в рану и толстую рукоятку, расширив рану и причиняя все то, о чем он вспоминать не хотел. В ту ночь, когда он свирепствовал дома, в одиночестве, кинжал, должно быть, втянул в его ранку рукоять совсем, и целиком скрылся там. Он точно это чувствовал, и огонь его факела почувствовал то же, и улетел в мороз... Палку положил рядом с собой. Холодно становилось невыносимо. Руки, ноги, лицо совсем задубели, пальцев рук, вцепившихся в штурвал , он уже и вовсе не чувствовал. Мороз пробрался в глубь его воздушной байдарки, окружив ее со всех сторон. Он старался шевелиться время от времени, чтобы не превратиться в ледяное изваяние. А лес под ним все тянулся и тянулся, и небыло ни малейшего намека на горы, в которых должен был быть какой-то монастырь, о котором ему поведали русалки. Если он там вообще был... Хотел помечтать, о ней конечно же, но в голову все лезли те воспоминания, ревность, боль, одиночество... Одиночество-то, впрочем, окружало его всегда. Он даже с некоторой иронией подумал о том, что мог бы быть сейчас все еще в городе, вести, наверное, приготовления к Новому Году... Он представил себе, уже не скрывая даже сарказма, как он, разодетый в какой-нибудь дорогой костюм собирается на службу к мэру, причесанный, отутюженный, а Девушка в перчатках, в уютном домашнем фартучке, подносит к его губам кружку горячего чая на дорожку, глупо улыбаясь. Жуть! Он отогнал без сожаления эту неживую картину. Дудки! Всю жизнь был растрепанным, таким до конца дней своих и будет. Да и Девушка в перчатках, насколько он знал ее, явно не таким представляло себе свое будущее... И откуда только такие мысли? Он уже давно не поглядывал на горизонт, целиком погрузившись в эти глупые фантазии, и только теперь поднял голову. Горы! Они смутно виднелись, совсем уже близко, сквозь манку снега, уходя куда-то вверх, в тучи. Лес потихоньку начинал редеть, виднелись уже большие камни и некоторый подъем. Прямо перед собой он вдруг заметил огонек. Он, огонек, затесался между двух высоких гор и подъемом третьей. Подлетев ближе, он увидел целый городок, уютненько спрятавшийся в уже указанном месте. Со склона третьей горы на него, как с балкона, взирали еще несколько домиков, моргая домашним, желтоватым светом. Пальцы рук больно кололо, горло словно взбунтовалось против него. Он непослушными руками направил Парус вниз, к крайним домам городка, и посадил его в снег. Ощущая в себе, от чего-то, неуместный жар, он, с трудом двигаясь, вытащил из своей байдарки то, что посчитал самым ценным ( подушку и палку ) и побрел сквозь сугробы к первому попавшемуся дому. Постучал, дверь открыли, и на пороге возникла семейная пара, точь-вточь- как те двое, якобы он и она, в его неожиданной фантазии... - Извините, - тихо произнес он. - У вас не найдется теплой воды? А затем припал к дверному косяку, и о дальнейшем уже не помнил.