Часть 11

Вокруг пилота и его воздушной байдарки все мелькало и светилось. Какая-то сила взвесила воду в воздухе и она, вода, косой стеной стояла на его пути. Но это неистовая буря ему нравилась. Ему вообще нравились грозы, он и сейчас, за штурвалом своей воздушной байдарки очень хорошо помнил как еще тогда, в родном городе, он тут же примыкал к окну и наблюдал со своего отстраненного ото всех холма как гроза постепенно нависает над городом, как начинается симфония грома и молний, смотрел как торжественный спектакль, и всегда досиживал его до конца. Он и в солнечные дни тогда радовался облачку, если оно появлялось на горизонте, а за ним второе, третье... Грозы словно чувствовали, что в этом городе их ждет верный и благодарный зритель, и часто прилетали на гастроли. Странно, вот все люди на улицах прячутся, некоторые из них даже боятся грозы, а ему нравилась эта грациозная и шальная одновременно романтика бурь. Наверное, с ним что-то не так? Ведь он был единственным в городе, кто с радостью встречал то, что прочие называли непогодой... Хотя... Ему как-то послышалось, наверное только послышалось, как Девушка в перчатках в разговоре со своими подругами однажды сказала - " а мне нравится на грозу смотреть... ". Нет, наверное ему только показалось. Слышать любимый голос... Утром гроза утихла ( он всю ночь так и провел со штурвалом в руках, не смыкая глаз. Любовался, и как ему казалось, даже чуть-чуть участвовал ), но ливень, теперь прямой как столб, и не думал прекращаться. Он, ливень, был, видно, такой же как и пилот, глупый одинокий романтик, и как часто делал пилот, накинул сейчас длинные волосы на лицо, чтобы все подряд не пялились. Утро пилот встретил на холме, посреди поля, где прикончил свой завтрак. Потом вновь пустился в путь, все на запад и на запад... Так, в пути, пролетело несколько дней, сколько - он не считал. Поля вновь сменились лесами, небо несколько раз то хмурилось, то яснело. Пилоту захотелось найти какую-нибудь речку ( хотя один раз он уже нашел себе озеро, и что из этого вышло? ) чтобы искупаться. Неуютно же, все таки. и природа ему заботливо такую речку предоставила - через некоторое время, внизу поползла широкая желто-коричневая полоса. Полный сомнений, он все таки посадил Парус на ее берегу, и со скепсисом оглядел воду. Она плыла спокойно и томно, по-своему красиво. Он подошел к реке и опустил руки в воду, набрав в ладони немного. Вода была очень теплой, приятно теплой, и мягкой. Промелькнула все-таки идея искупаться в реке, но как только он вылил воду из ладоней, то обнаружил на них въедливый песок, и какую-то грязь, вроде ила. Нет, сдесь решительно купаться нельзя ( он и руки-то еще долго отмыть не мог ). Чуть дальше от этой реки, он сверху разглядел другую. Она была кристально чиста, и с берега можно было разглядеть дно далеко впереди. Дно реки было очень живописно, даже красиво. Его покрывали мелкие речные камушки, разноцветные и матово блестящие. Он протянул руку и вытащил один, особенно приглянувшийся ему камушек, зелено-голубой, который покоился на царственном, бархатистом красном речном песке. Словно специально выбрал себе там место, вдали ото всех, словно знал себе цену. Пилот недолго полюбовался камушком на своей ладони - он, камушек, скоро высох и потерял свой блеск, став обычным бледным камнем. Без воды он уже не красовался, и скоро, возьми его пилот с собой, и вовсе бы запылился. Он положил камушек обратно на подводный песок, и камень вновь ожил - заиграл бликами воды на себе. Эту реку пилот отверг тоже. Она хоть и подкупала прозрачностью и чистотой, но вода в ней была настолько ледяной, что от мысли искупаться и в ней он отказался. На смену лесам вновь пришли поля. Он летел очень долго, запасы еды совсем уже подошли к концу, воду он набирал новую, каждый раз буквально в последний момент он находил источник с пресной водой. Пейзажи становились все более и более скучными. Он теперь понимал тех путешественников, с которыми говорил когда-то в своем родном городе - искать что-то на западе долго и тоскливо, говорили они. И то сказать, от горизонта до горизонта растянулись возделываемые поля, лишь изредка между ними мелькали деревушки и городки. Он уже начинал подумывать о том, чтобы приземлиться где-нибудь, у небольшого городка и запастись едой. Но почему-то сдерживал себя. Может быть потому, что оба раза, когда он приземлялся надолго, у озера русалок и монастыря, он терял массу времени, и не смотря на любовь и уважение к монастырю ( о русалках и речи быть не могло )воспоминания об обоих посадках были не самые светлые... Над одним полем он пролетал особенно низко - рожь сдесь была так золотиста и красива, что хотелось прикоснуться к ней руками на лету, погладить. От желания нырнуть в это золотое море он, конечно, отказался, прекрасно понимая что поле - тяжелый труд многих людей, и оно, наконец, живое. Вдруг внизу он заметил две фигуры, мальчика и женщины, очевидно его мамы. Оба были светловолосы, и одеты во что-то легкое и светлое, похожее на лен, сами выглядели как колосья ржи. даже сверху были видны пышные волосы женщины, золотистые и длинные, пилот на долго засмотрелся на нее, кружа над полем. Женщина что-то увлеченно рассматривала в колосьях ржи, а мальчик, задрав вдруг голову закричал: - Мама, смотри, там в небе - корабль! Женщина явно не желала поднять голову и хоть на один миг посмотреть в небо. - Не говори глупостей, - услышал пилот, делая над ними круг. - В небе не может быть никаких кораблей. Лучше помоги мне, или хотябы не мешай. Светлая, странная радость наполнила вдруг его, он и сам не сразу понял от чего. Сделав еще пару кругов над ними он дружески помахал парню рукой, и вновь полетел прямо на запад. Веселье, настигшее его, он понял чуть позднее. Он просто вспомнил себя, когда ему было примерно столько же, сколько и парню внизу. И если бы он сам не летел сейчас в небе на своей воздушной лодке, если бы все еще оставался в родном городе и ему вдруг кто-то бы громко сказал, показав в небо рукой - смотри, там в небе - человек летит! Он бы ни минуты не раздумывая тут же бы задрал голову и попытался разглядеть в небе кого-нибудь. И это здорово! Значит ребенок во мне не погиб, - весело думал пилот. Значит он все прежний, и не смотря на все то, что случилось с ним за этот год, что он сбежал из дома, да и на все переживания, мучавшие его ранее, он еще мечтатель! Пилот сразу почувствовал себя и чище, и более сытым, безраздельно отдав все силы полету. Он отринул все, что мучило его - одиночество, ревность, холод, страхи, голод - все! Он не хотел больше позволять наполнять себя темным мыслям, хотел всегда оставаться таким, как сейчас. Просто лететь, как ветер, куда-то вперед, в тайне, нет, в бурной радости надеясь, что где-то там его ждет светлый город Воздух, дарующий всем Счастье. Он теперь просто наслаждался тем, что у него было - воспоминаниями, самыми светлыми, какие нашел, Парусом, припомнил и о палке, которую когда-то сжимал, как факел, и о подушке, покрытой шрамами - все это он считал сейчас своими искренними и самыми драгоценными сокровищами... ( А у меня все ничего... Интересно, ты меня еще помнишь? А я вот недавно, сегодня днем, уже можно сказать, вчера днем, звонил тебе, помолчал в трубку и услышав одно твое "Алё" не выдержал - бросил... ) Он вспоминал самый светлый образ, который подарила ему жизнь, любимый голос, любимые глаза... Нет, хорошо что он оставил монастырь - не улетел бы оттуда, не увидел бы тех двоих, в поле. А не увидел бы - и, быть может, не почувствовал бы себя таким счастливым, вновь, за долгое время... Он летел вперед, как выпущенная стрела, забыв о еде ( а она, кстати, кончилась ) и воде. И мечтал, фантазировал, надеялся... Голова кружилась от голода. Теперь ему совершенно ясно стало, что даже если он повернет назад, живы до любого населенного пункта не долетит. Последние двое суток он летел вперед и вперед, по прямой, надеясь, что увидит впереди какой-либо городок или деревню. Но кругом было пусто. Поля перешли в степь, степь в лес... Он принял решение найти место для посадки и просто поспать - читал где-то что сон заменяет еду. Впереди как раз показались невысокие горы, и он разглядел, с трудом фокусируя взгляд, одну скошеную и прямую как стол скалу. Там он и сел. Откинулся в кресле и забылся. Он проклинал себя, что оставил монастырь. Зачем он вновь бросил все и всех, новый дом с камином, тех, с кем работал на стройке, тех, кому эта стройка предназначалась? И зачем он покинул родной город, родной дом, ее? Ну был бы с ней рядом, ну мучался бы от ее слов, ну и что? Если рядом с тобой любимый человек, можешь все вынести. Лишь бы быть рядом, и все... А от того что он сорвался с места кому какое счастье? Разве что ей, от того что пилот больше не путается у нее под ногами. Он почувствовал себя вдруг этаким феерверком, который кто-то запустил, и он полетел в один конец огненной стрелой, растаяв в высоте; так и он видимо сгинет на этой несчастной скале - глупо. Да и то сказать, от феерверка хотябы людям радость - свет, праздник - а от него какая польза? Никакой, и никто не вспомнит. Да и в этом Городе Воздухе что мечтал найти? Вопросы пролетали сквозь полусон, объявший его, и не давали отдохнуть. Что он там нашел бы? Другую-такую-же-похожую? Нет! Разве может быть на свете другая, такая же? Нет, конечно. А она сейчас где-то. И пилот не знает даже чем она занята, хорошо ей или плохо? Может, она несчастна? А он, быть может, мог бы ей помочь! И как гость на приглашение, сквозь озноб и забытье явилась старая мечта - фантазия: они стоят на людной улице, холодно, мороз. Он держит ее за руки, на которых нет перчаток, греет их дыханием, любимые ладони, и дыхание становится паром. Он берет их под свою одежду, прижимает к груди, чтобы согреть телом, и смотрит ей в лицо - минуту назад она, почему-то, была еще несчастна, ей холодно и одиноко ( это когда же ей было одиноко-то? ). А теперь он согрел ее, она улыбается ему, и он уже почти готов сказать ей. И видит по лицу, что услышит в ответ... Стало так холодно, что пилот совсем проснулся. Он попытался повернуться в запрокинутом кресле, но гудящая голова еле слушалась его. Ноги и руки он пытался размять, но их кололо. Зачем было просыпаться, лучше мечтать дальше... Он вспоминал Девушку в перчатках часто. Там, в отделе мэра он часто любовался ей, тайком, когда она не замечает, как влюбленный школьник. Он хотел запомнить все детали ее внешности, ее движения - все. Он любовался ее тонкой спиной, объятой свитером. Так же как и этот дурацкий свитер он мог бы прильнуть к ней и обнять! Получалось, даже у ее свитера больше прав на нее, чем у пилота... Он наблюдал как она поправляет резинку, которой собирала волосы в хвостик. Она распускала свои мягкие каштановые локоны и собирала их вновь, туже. Она копалась в своей сумке, с самым серьезным выражением на лице, но в этой серьезности было столько детской деловитости! Она улыбалась. Она хмурилась. Ее карие глаза принимали все оттенки мира, и даже те, которые не изобрел ни один художник. Она прекрасна! Ее голос он очень любил, считая, что в нем слились все оттенки чувственности. Высокий, но глубокий, эмоциональный. Она всегда говорила прочувствовано, в ее голосе небыло равнодушия. И если она смеялась - смеялась искренно. Так больше никто не смеется. Она очень артистична, она глубокая и сильная личность, и даже в простом приятельском общении с ней любой чувствовал, что она добра, нежна, она умеет понимать и хочет понимать людей, она хочет быть понятой другими. Она - человек и искренний и радостный... Сколько он вспоминал о ней! Но даже вспоминая, даже валяясь в забытьи, он прекрасно понимал, что она, конечно, отнюдь не вся на его ладони. Понимал что в ней еще много скрытых глубин, что все то, о чем она так ярко и страстно говорила - лишь малая часть того, о чем она молчала. Понимал, что та часть жизни, которую она проживала тогда рядом с ним, была из тех, что хочешь перескочить быстрее, пусть она скорей улетает прочь... И она пролетела. Он играл в ее жизни такую маленькую роль, думал он, что можно смело сказать: с ее точки зрения они едва знакомы. Он вновь и вновь вспоминал ее руки. И ему начинало вдруг казаться, что если он - феерверк, то именно ее руки запустили его, и он прилетел сюда, на эту скалу, и сгорит теперь сдесь... Сон вдруг как рукой сняло. Он с удивлением обнаружил, что и голова и желудок свежи, и чувствуют себя, в принципе, нормально, правда есть все равно хочется, но это желание скорее живое, чем ноющее и болезненное. Руки и ноги тоже чувствовали себя сносно, и даже были готовы к действию. Наверное, ему просто нужно было отдохнуть. Проведя все это время ( похоже, долго, хотя точно сколько он проспал, он, конечно, не знал ) среди холодных камней и постоянного прямого ветра он даже не простыл, хоть и имел на это полное право. Все-таки пребывание в горах не прошло даром! Стряхнув с себя одурь, и нерастраченную сонную нежность, он прошелся по скале, пытаясь понять, что его разбудило. И ответ почувствовал практически сразу. Йод! Явный запах йода, каким мог пахнуть только океан или море - он читал об этом - долетал до него с той стороны гор. Значит, раз есть море, должно быть и какое-нибуть завалящее селение! Не теряя драгоценного времени даром он вскочил в Парус и взлетел. А едва лишь перелетел горы... Увидел перед собой настоящее чудо - далеко вперед уходил океан, синий, гладкий, припорошенный солнечными бликами...