Часть 13

- А ты умеешь разводить костер? - вдруг спросила Художница. - Умею. И даже люблю. - Тогда можно я тебя... - Конечно. Пришел вечер - солнце как-то очень быстро рухнуло в океан, недолго радуя их закатом. Он ходил на ту тропинку в горах, где был лес, собирал сухие палки и хворост. Потом терпеливо растил огонь в гнезде из этих палок и хвороста, растил аккуратно, чтобы океанский ветер не погубил его. Старался не думать о той, о ком этот костер напоминал ему. Художница молча наблюдала за ним, блики огня плавали в ее глазах. - Тот, кто решил, что невзаимная любовь это романтично, полный дурак, - сказала она. - Что это за любовь, если даже не можешь обнять того, кого любишь! Он промолчал. Ужинали у костра теми же консервами, которыми обедали. - Тебе не холодно? - Спросил он - Художница все еще, несмотря на настигшую их ночь и холодный ветер, монолитно надвигавшийся на них с океана, оставалась лишь в маечке-безрукавке и парео. - Не-а. Я как твои русалки, холода не боюсь. Но потом, немного помолчав, все-таки добавила: - Но я переоденусь. Простудиться сейчас было бы очень неуместно. Потом, увидев, что он склонился над банкой с консервами и, увлеченный ею, ничего не слышит и не замечает, посчитала нужным сообщить: - Отвернись, пожалуйста. Отвернулся. Художница сменила парео на брюки из какой-то мягкой и пушистой ткани, а на смену маечке явился толстый и лохматый свитер. Пилот даже улыбнулся - ступни ее теперь украшали шерстяные вязаные носки, вязаные явно кем-то из родственников, чтобы ножки у девочки не мерзли. Художница напоминала ему пушистого домашнего котенка, который вдруг покинул большой дом хозяев, решив, что самостоятельный, и отправился куда-то осуществлять свои наивные, детские фантазии. Он даже представил себе ее отца, мэра, который каждый вечер, покидая огромный кабинет, любуется портретом дочери. Волнуется как она там, но не может прервать ее стремление, ее идеи, боясь обидеть. Ему уже стало обидно за него - неужели Художница настолько эгоистична, что не понимает - ее холодность к родне причиняет им боль! Потом, увлеченный внутренним монологом, который он сказал бы ей, будь он ее отцом, вдруг вспомнил, что образ папочки, попираемого любимым ребенком сам только что придумал, и что вообще-то она и сама говорила - люди в ее городе холодны и расчетливы... Но тогда откуда в нем это вдруг взялось? Странно... - У меня парео улетело. Принеси, пожалуйста, - сказала Художница, вновь усаживаясь за полотно. Парео теперь лежало чуть поодаль от скал, и он заторопился, боясь, что легенький кусочек ткани порывом ветра унесет дальше. - Спасибо, - сказала она, не отрываясь от своего океана, когда он принес ей невесомую и свободолюбивую деталь одежды. А художница действительно талантлива, думал он, ее стремление написать эту картину отнюдь не каприз избалованного ребенка. И откуда у меня тогда все-таки этот образ? - Ты все еще надеешься ее однажды встретить? - спросила Художница. - Надеюсь. - И не боишься так всю жизнь один и прожить? Может стоит уже забыть о несчастной первой любви и найти себе другого человека. - Это было бы предательством, - помолчав, сказал он. - Да, было бы, - таким тоном ответила она ему, словно он сам начал этот разговор, о другом человеке! Даже как будто обиженно. Океан на ее полотне в свете костра сделался фиолетовым. Она наносила мазки на полотно, покрытое отблесками огня так же уверенно, как и при свете дня. - Какая же все-таки глупость - то, что кому-то достается такой удел, - сказала она явно в продолжение разговора о несчастной любви. - С родным тебе человеком, тем, кто тебе близок, всегда хочешь поделиться тем, что любишь, не боясь того, что будешь осмеян или проигнорирован. И если тебе страшно, можешь поделиться своими страхами с ним, и они, конечно, будут развеяны. Ты можешь жить ради этого человека, целиком посвятив себя ему, и не бояться уже ничего. Ведь если с тобой что-то случится, в мире все равно есть этот человек, твоя вторая часть, твое продолжение. И все свои эмоции, все чувства, мысли, всю энергию, всю любовь, теплоту, нежность - всевсе ты направишь в этого человека и можешь уже даже со спокойной душой уйти в иной мир, зная, что жил не зря, что жил не для себя, не для денег, власти, мести... и все твои старания останутся в другом человеке, только бы он их принял! Но если вы разделены, разве все это не прах? Вот ты так не думаешь? - Нет, угрюмо ответил он. Опасался нового удара в спину?.. Художница вздохнула. - Мне что-то все равно холодно. Погреешь меня? Он медлил. Всю теплоту и желание заботиться, которое копилось в нем все эти годы, и вдруг растратить разом на едва знакомого человека? А можно ли? Вот если бы на месте Художницы была Она... Но ему вдруг подумалось - быть может сейчас, в эту самую ночь, где-то далеко его Девушка в перчатках отдает кому-то все то, о чем говорила Художница - свои эмоции, чувства, мысли, энергию, любовь, теплоту, нежность! Или ( что, наверное, хуже? )сама принимает все это - чужое, и становится как та дурацкая грязная река - такой теплой... Он сорвался с места и подошел к Художнице, стоявшей за своим полотном. Он обнял ее за талию, осторожно, нежно, и, преодолевая сомнение, боль, страх сделал то, что вдруг очень захотел - прижался грудью к ее спине - давний вздох облегчения покинул его. Он даже стал тихонько мурлыкать себе под нос что-то. И покачиваться как колокол - влево-вправо... Художница не вырывалась, она тихо хихикнула и облокотилась на него, как на спинку кресла. Никому холодно больше небыло. Художница продолжала рисовать свободными руками, а он так и стоял прижавшись к ее спине и напевал что-то, свои руки просунув под ее свитер, чтобы погреть ладони, и коснулся ее бархатистого животика. Всю ночь они тихонько проболтали, рассвет встречали вместе.