Часть 16

Ну, может, и не так уж и много. В спине от чего-то ныло и отдавало в грудь. Собирался дождь. Хлопала входная дверь. Скрипело кресло. Шелестели страницы... ( Монтажер, вырежьте, пожалуйста, эти несколько лет, он все равно ничем не был занят. ). Он все не покидал своего кресла, и жонглировал книгами так, как некоторые парни жонглируют девушками. Время, прошедшее с тех пор, как все ищущие счастья прибыли в Город Воздух, казалось ему одним долгим-долгим днем. Его квартира была маленькой и сырой ( даже сам мэр приходил посмотреть на капель и ведра, посмотрел, улыбнулся, поболтал с ним о светской жизни и ушел, всем видом говоря - зачем счастливому человеку большой теплый дом? ) Даже если бы он решил привести сюда девушку, было бы стыдно за скромность аппартаментов. Но он никого не водил сюда не по этому. Просто образ Девушки в перчатках был все еще настолько тепл и ярок, что все прочие люди казались на ее фоне бледными и нецветными. Конечно, прошло много лет, и где бы она не была сейчас, время наверняка ее изменило, это уже не тот человек, который когда-то давно стал для него единственным. Но ее образ, умозрительный, он хранил в себе, и все то, что он к ней чувствовал тоже было умозрительно... Два незнакомых человека. Он, грузный и хмурый, как и обычно, встал со своего излюбленного кресла и, решив что на сегодня провел достаточно времени с книгой - он собирал вновь те книги, которые оставил когда-то в домашней библиотеке, в родном доме на холме. Это и было его основным занятием в городе - так, как он был почетным горожанином, его проживание в городе оплачивала мэрия. Это его вполне устраивало - делами подобного рода он всегда занимался неохотно, всевозможные документы, связанные с квартирой и соответствующими услугами валились у него из рук, забывались, терялись - исчезали, вообщем. Он, впрочем, находил себе временами какую-нибудь работу ( если очередная книга, заловленная этаким пыльным коллекционером, преобретала неестественную цену), но нигде долго не держался. Родившись белой вороной, даже в городе, где все-все люди были счастливы, он оставался ею, даже отчего-то еще больше выделялся на фоне прочих... Еще он часто просто гулял по городу, любовался им, людьми, витринами ( особенно зимой, перед Новым Годом город преображался, обретал новые огни и он с большим чувством созерцал праздничную суету, но созерцал как-то отстраненно). Во время таких прогулок он часто заходил в одно кафе, где сидел старый трубадур. Он, трубадур, всегда садился за один и тот же столик, и редко заказывал что-то, в основном копался в старой школьной тетради, перебирая в памяти свои канцоны. - Привет, - улыбнулся ему пилот, заметив что и сегодня трубадур сидит за столиком и с блаженной улыбкой листает тетрадь. - И тебе привет, - откликнулся он. - садись, хочешь, я угощу тебя чем-нибудь? Вечно ты такой помятый и неухоженный, девушки таких не любят! - Уж какой есть, - улыбнулся пилот. - Скажи, а ты счастлив? - Что за вопрос, конечно! - ответил трубадур, и, похлопав по своей тетради, странно улыбнулся. Счастливо, но в этом счастье вроде бы было что-то еще... - А ты... был... ты любил когда-нибудь? - Пилот решил, что если уж кого-то спрашивать об этом, так уж конечно старого трубадура. - О, да! Я был влюблен столько раз! - Ответил улыбаясь он. И вновь залистал тетрадь; очевидно вспомнил какую-то особенно приятную ему влюбленность. Разговор, тем не менее, не клеился. Трубадур явно витал в облаках, вспоминая о чем-то приятном, а о существовании пилота и вовсе забыл. Пилот же долго собирался с мыслями, и, наконец спросил трубадура: - А у тебя случалось такое... чтобы ты любил девушку, а она... Она тебя... - А она видела в тебе лишь друга? - Рассмеялся трубадур. Своим смехом он, наверное, хотел показать пилоту, что он ему друг, что понимает о чем речь, но пилота передернуло от этого смеха. - О, это древняя как мир история! Множество и еще больше людей испытывали такое неразделенное чувство. Здесь нет ничего необычного. Пилот так не считал. - И что же? Те, кто... был лишь другом для кого-то... они просто решили... В один прекрасный день... - Знаешь, - доверительно шепнул трубадур. - Нужно просто забыть об этом! Не беда - где-то в другом месте тебя ждут более гостеприимные обьятья! Трубадур слащаво улыбнулся. - Жизнь щедро угостила меня любовью, - заметил он. - Просто будь проще... Пилот молчал. Старый поэт, канцоны которого переписывала друг другу молодежь, и передавала из рук в руки ( как этакое тайное общество! ), этот поэт все говорил и говорил, рассказывая как он изменял себя ( по его словам - самосовершенствовался ) ради того чтобы "все новые обьятья встречали его". Он начал напоминать пилоту старого откормленного толстого кота, которого хозяйка балует, так как больше баловать ей некого. Да, похоже многие женщины действительно тянулись к нему, возможно ( увы, скорее всего ) даже искренне. Он был буквально напичкан продуктом чувств других людей, но в нем самом чего-то не доставало, какой-то важный элемент отсутствовал, и пилот начинал понимать какой именно: несмотря на то, что старый трубадур за свою жизнь был согрет многими, он не мог чувствовать этого тепла до конца, в нем не хватало отдачи, духовности... А трубадур все увлеченно говорил и, кажется, собирался зачитать какую-то из своих канцон! Вот этого вдруг пилоту захотелось меньше всего. Некое отвращение он вдруг испытал к этим канцонам. - Скажи, - перебил его он. - А ты мог бы... принести себя в жертву? - Дорогой мой, - отвечал трубадур улыбаясь, и в его улыбке, после речи, пилот заметил вдруг некоторую неприятную снисходительность. - А о чем я, хочется знать, разглагольствовал все это время? Да, я неединожды приносил в жертву многое... - А свою свободу? - спросил вдруг пилот. Улыбка сползла с губ трубадура. - Нет, - поучительно и очень серьезно произнес он. - если ты теряешь уважение к себе, то и прочие не будут уважать тебя. - А прочие - это те, в чьи обьятия ты стремишься? - У тебя сегодня плохое настроение? - спросил отчего-то трубадур. - Впрочем, есть у меня одна канцона, которая поднимет его тебе... - Извини, мне надо бежать, - заторопился пилот, так и не приняв от старого поэта никакого угощения. - Дела... Он приносил себя в жертву, ха! - думал он, быстрыми шагами удаляясь от кафе. Шел мелкий снег. Да жертва ли это, если он не мог отказаться от того, что считал "свободой" ради тех, кто явно шел на все ради него. И это его "самосовершенствование", он-то, пилот, всегда думал что если человек самосовершенствовается, то человек просто проходит дальше по своему пути вперед, а не меняет направление каждый раз, когда того требуют обстоятельства. Его стихами зачитываются многие романтические натуры! "А я, оказывается, моралист! - закрался в его мысли непрошеный "голосок". И с каких это пор я получил право судить о духовности других? Сам, что ли так одухотворен?" Да, беседа со старым трубадуром завершилась полным провалом. Об этом, впрочем, можно было догадаться и раньше... - Чем ты живешь? - Как-то спросил его пилот, на что трубадур, с видом стопроцентной правоты отвечал, похлопав по тетрадке: - Я живу своим прошлым! Ничего себе прошлое... Он, пилот, встречал в своей жизни всего трех людей, которых мог бы назвать духовными - конечно, это дедушка, Девушка в перчатках, и Художница... Увы, ни к одному из них он не мог обратиться теперь, когда чувствовал себя так одиноко... Проветрившись немного после неприятной беседы с трубадуром он решил сходить теперь на ту площадь, где когда-то приземлился. В городе шел мелкий снег. Город готовился встретить теперь Новый Год - суета на улицах возросла, все больше людей, как казалось ему, снуют туда-сюда по своим делам, превращались ( если посмотреть со стороны как он всегда и делал ) в пеструю мельтешащую кашу. Гирлянды, неоновые огни, елки, люди отражались в прилипших к его ресницам снежинках и становились как конфетти - множество разноцветных осколков, стремящихся куда-то по своим делам, недостающая деталь праздника. Но кому-то не хватало для праздника еще и феерверков, о чем явственно свидетельствовал торговец, расположившийся со своим лотком у стены, под огромной неоновой вывеской розово-фиолетового цвета. Торговец, глазастое нагромаждение одежды - шарф, шапка, толстая куртка или шуба - постепенно покрывался снежинками и переступал с ноги на ногу, пытаясь согреться, и снежинки, преобретающие по мере приближения к вывеске все более интенсивный розовый цвет, в проекции на него принимали отчего-то явный чайный оттенок. Залюбовавшись этой игрой света ( краем глаза ) он сбавил шаг. - Какой же ты непроходимый идиот! Услышал он у себя за спиной голос, который до этого, быть может, слышал нечасто, но узнал отчего-то сразу. Маневрируя между мерно бредущими вперед по улице людьми, к нему стремительно пробирался Алин - скуластое восточное лицо старого монаха он узнал тут же, не смотря на то, что знакомство их коротким, и с того момента, как он покинул монастырь минуло все-таки несколько лет. - Добрый день, - засмеялся пилот - обрадовался: вот, теперь будет кому его выслушать, а может быть Алин даже даст ему какой-нибудь совет. Но Алин явно пришел не слушать, он пришел говорить. - Зачем строил из себя героя? - Гневно произнес старый монах, тыча в грудь пилоту пальцем ( а Алин-то на голову меня ниже, подумал пилот, странно, раньше не замечал... ). - Не понимаю о чем вы, - уже не улыбаясь отвечал пилот. - Не понимаешь! У тебя был выбор! И что ты выбрал, что? И зачем, позволь узнать? - Вам стоит говорить яснее, если вы хотите, чтобы вас понимали, - сказал пилот. - Не паясничай, ты все понимаешь. А ты хоть понимаешь, что было или-или? И что теперьты никогда не будешь счастлив! Пилот помолчал, обдумывая услышанное, и, не выдержав, ответил: - А что же мне было делать? Быть эгоистом я не хочу, ведь таких, как я оказались тысячи! - Тысячи? - Тихо переспросил старый монах. - И все эти тысячи сами нашли путь в Город Воздух? Алин продолжал говорить, а пилот незнал куда девать себя - то, о чем говорил Алин было ему противно - он просто запретил себе верить ему. - Зачем вы пришли сюда, зачем вы вообще в городе? - спросил пилот, чтобы как-то успокоить разошедшегося старика. - Рылся в здешних библиотеках, искал все о том, откуда этот город взялся... - Интересно, и нашли? Монах кивнул. - Дыхания... - начал он, но, спохватившись, перешел на старую песню. - Нет, ты мне все-таки скажи, зачем ты это сделал? - Потому, что я не эгоист, я уже говорил вам... - Эти серые толпы людей, ты просто взял, и променял их... Ты никогда не будешь счастлив, никогда... Алин закончил свою речь и, не прощаясь ушел так же внезапно, как появился. Пилот кинул взгляд на торговца феерверками и побрел себе дальше. Его поглотили пестрые волны всех тех, кто ждал праздника и готовился к нему. На площади как всегда было полно народу. Люди толпились у витрин, их освещали огни, которые и снежинки стали окрашивать во все цвета радуги, к этому вечеру они превратились в настоящие снежные хлопья. Он подошел к первому попавшемуся человеку ( он вроде видел егов толпе на этой самой площади тогда... ) и спросил: - Извините пожалуйста, скажите, вы счастливы? - Что за вопрос! - Удивился человек. - Конечно! - И что же делает вас счастливым? - Поинтересовался пилот. - Не знаю, - подумав ответил тот. - Никогда не задумывался над этим. Просто я счастливый человек, и все тут. Пилот отошел от него и стал оглядываться в поисках кого-нибудь другого, кому можно задать тот же вопрос. Этим человеком стала полная женщина, застывшая у витрины; в ее кудряшках, падавших на лицо, успел спрятаться снег. - Конечно, счастлива! - Ответила она, и хотя лицо ее оставалось сосредоточенным и серьезным, без улыбки, пилот тут же понял что она действительно счастлива. - А почему? - У меня есть близкие люди, о которых я могу заботиться, - сказала она. - Мне большего и не надо. - Простите, а вы счастливы? - Решил спросить у помятого и бедно одетого мужчины пилот. Этот мужчина так же как он одиноко брел по площади и, остановившись у витрины, и бросив на нее невеселый взгляд, побрел дальше, пока на него и не наткнулся со своим вопросом пилот. - Да, конечно, - сказал мужчина, скривив губы в ироничной улыбке. Но улыбка эта, понял пилот, была полна самоиронии, а сам мужчина был, конечно, счастлив. И в этом нет ничего удивительного, рассудил пилот, вот уж кто, а человек, способный всегда посмеяться над собой и улыбнуться любой ситуации в своей жизни, безусловно счастлив! А на вопрос "почему" он ответил: - У меня все хорошо. А найду подарок для дочери, все и вовсе будет замечательно! Пилот пожалел, что не захватил с собой какой-нибудь книги - вдруг дочь этого человека любит книги? А так он даже и не решился спросить его об этом. Он шел дальше и все спрашивал о счастье первых встречных ( Извините, а вы счастливы, извините, а вы счастливы ) и каждый раз получал утвердительный ответ. На вопрос же "почему" попадались самые разные причины, серьезные и ( что уж там! ) дурацкие. Каждую он примерял на себя ( как примеряют, скажем, перчатки ) и все они не подходили ему. Он вновь припомнил того человека с ироничной улыбкой. Вот если бы он сумел бы так же улыбаться любой своей проблеме! Но почему-то он никак не мог посмеяться над своим одиночеством. Наверное, у меня нет чувства юмора, подумал он. З астоликом в кафе сидела еще одна женщина, она склонилась над печатной машинкой и увлеченно барабанила по клавишам. Эта точно счастлива, подумал пилот. Что такое творческое дело он и сам знал, собирал ведь свой Парус, это тоже было творчество - то чувствуешь грандиозный подъем и ощущаешь в себе великие силы, даже начинаешь побаиваться их, а то вдруг неспособен ни на что, да и на то, что уже сделал смотришь с вилечайшим скепсисом, то все работаешь, все думаешь над тем, что еще можно бы сделать, и не имеешь возможности остановиться, а то хочешь плюнуть на все и бросить дело, то, в конце концов ты чрезвычайно доволен собой и даже гордишься немного ( или много! ) а то вдруг осознал, что ты бездарь, и все потуги твои бессмыслены... Но получив возможность держать в руках Результат своих трудов, понимаешь, что это великое счастье - ведь ты вдохнул в свой труд сотни своих эмоций и многие часы своей жизни и он становится частью тебя... А если у труда еще есть и цель!.. Он глянул на писательницу еще раз, и понял что та держится на одной лишь цели. Нет, он не решился ее беспокоить, тем более что ее ответ был очевиден. Вместо этого он подошел к молодой парочке, им не более пятнадцати-шестнадцати лет, замерли под фонарем и пробуют друг друга на вкус. Этих ему отчего-то отрывать друг от друга было не жалко ( как это, они тут целуются, а ему, пилоту, не с кем! ). Наверное не стоило бы, да и завидовать нехорошо, но он уже подошел, так что... - Народ, вы счастливы? Двое, похоже, заинтересовались вопросом. Они даже оторвались друг от друга ( чпок! ) и с любопытством, но как-то неинтеллегентно глянули на пилота. - Счастливы, - ответила девушка, из них двоих она первой пришла в себя - у парня все еще был прибалдевший вид. - Даже не смотря на то, что ходят тут всякие, мешают... - И почему же вы счастливы? - Интересный вопрос! - ехидно сказала девушка. - Отчего же вы спрашиваете нас? Помоему, тут ( она ткнула пальцем в пол ) все и так очевидно! - Да я-то просто хожу тут и всех подряд спрашиваю, кто под руку подвернется. Вот вы подвернулись, я вас и спросил. Хотя, конечно, напрасно, так что извините, если что. - Нет, хорошо! - отвечала она, ее улыбка стала шире, а глаза блеснули. - Хорошо, что люди вот так вот проводят вечер, интересно! Они с парнем переглянулись и громко засмеялись. пилот и эти двое побрели в разные стороны. - Простите, а вы счастливы? - Услышал он у себя за спиной - парочка поймала прохожего и теперь, следуя его примеру ( правда с гораздо меньшей серьезностью чем он ) расспрашивала его. Последователи, улыбнулся себе он, и побрел дальше... Как капризный маленький ребенок! Дитя! говорил себе пилот, подойдя к своему дому. За этот день он описал большой круг ( кафе, Алин, площадь ), выходя из дому в одну сторону, он возвращался с другой. Все люди в городе счастливы, а я один... Да, собирая Парус он был счастлив, но может это было и счастье ожидания тоже? Ведь он собирал его затем, чтобы найти Город Воздух, и вот теперь он здесь... И попрежнему так же несчастен. Он и сам понимал, что ему нужно ( а точнее кто ему нужен ). Вот если бы она была сдесь, ее голос послушать ( пусть говорит о чем ей угодно, он готов слушать!.. ), посмотреть на нее, вот если бы она стояла тут, улыбалась и была бы счастлива, тогда бы и он, конечно, был бы счастлив. А здесь мне не место! Вот пойду и налажу свой старый Парус и улечу отсюда! Он направился к своему гаражу ( Падал крупный снег, фонарь подъеда одиноко, но уютненько освещал его ) с решимостью сейчас же заняться Парусом и хоть этой ночью улететь отсюда, вновь бросив все и всех ( хотя кого тут бросать? Нет никого ). Боль в спине не ударила на этот раз, она явилась внезапно, но постепенно. Ударило, как всегда, и в грудь, пилот согнулся... Нет, о ночи в гараже, увы, сегодня и думать нечего. Он поплелся домой, в квартиру. Разгребая ступнями хлам и книги, валявшиеся на полу, доплелся до кровати и рухнул на нее животом вверх. Он понял, что это за боль ( он и раньше начинал понимать, но запретил себе ). Это кинжал, совершая тихонько свой путь, начинал протыкать спину, и наверно, проковырял небольшую кровавую ранку. А значит лучше ему не будет, ведь лезвие дальше только расширяется. Вот ведь дурь - ему словно запрещали даже думать о ней! Но он все вспоминал, вспоминал, вспоминал ее и боль ( кинжал! ) и не думала прекращаться ( и не думал останавливаться ). Больше всего на свете он хотел увидеть сейчас всего одного человека ( обнять, прижать к себе, мое! ), и не имел ни малейшего понятия где он.