Глава 8 (ч.2)

Железнодорожный мост через Рейвен-Крик не имел ни настила, ни ограждения: только несущие балки, закрепленные по верху опор, шпалы, уложенные поперек балок, и рельсы, идущие по шпалам. Все, кроме рельс, было деревянным, в том числе опоры, представляющие собой сплошную паутину из бесчисленного множества четырехдюймовых брусьев, соединенных между собой треугольниками. Издалека подобные конструкции выглядят очень нарядно и напоминают гигантскую шпалеру для вьющихся роз, но вот сверху, в просветы между шпал, они смотрятся так себе, особенно когда до дна ущелья не меньше сотни футов. Шпалы, к счастью, были новыми и крепкими — после фокуса с дровами вместо угля я готов был ожидать от этой железнодорожной компании чего угодно. Осторожно ставя на них ноги так, чтобы не поскользнуться на креозоте, я добрался до того места, где банда Донахью заложила бомбу. Как я и ожидал, это была простая стеклянная бутыль, прикрученная веревкой к одной из рельс. Бутыль была на три четверти полна прозрачной жидкости и запечатана пробкой, залитой сургучом. Я уселся верхом на одну из шпал, спустив ноги в пропасть, и стянул с себя рубашку. Завязав углы ее подола так, чтобы получилось подобие мешка, я раскрыл нож и начал перепиливать веревки, удерживающие бутылку. Освободив ее от веревок, я с величайшей осторожностью поместил ее внутрь мешка из рубашки, потом связал вместе рукава, надел мешок на шею и, придерживаясь за рельсу, забрался на шпалу с ногами и выпрямился на ней во весь рост. Сделав несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоить колотящееся сердце, я двинулся вперед, к противоположной стороне ущелья, ставя ноги на шпалы теперь с тройной аккуратностью. Это путешествие заняло, наверное, минут десять, но мне они показались вечностью. Бутыль, наполненная жидкой смертью, оттягивала мне шею, и я на всякий случай придерживал ее снизу правой рукой — не ровен час, порвется ткань рубашки или развяжется один из узлов. Сердце стучало так громко, что я смутно удивлялся, почему его удары не вызывают взрыва. Я механически переставлял ноги, словно заводная игрушка, не видя ничего, кроме бесконечной череды шпал и пустого пространства между ними, и не сразу понял, почему пустое пространство вдруг закончилось и вместо него появилась твердая земля. Стряхнув с себя это подобие транса, я перешагнул через рельсу и, стоя уже рядом с железнодорожными путями, огляделся. Первая часть задачи — убрать бомбу с путей — была выполнена. Теперь следовало ее обезвредить — желательно, оставшись при этом в живых. Мелькнула мысль отойти подальше от железной дороги и вылить нитроглицерин в песок или в землю, а дальше получившийся динамит пускай вывозят и взрывают те, кому охота, но почти сразу же я отказался от этой идеи: расковырять залитую сургучом пробку так, чтоб бутыль при этом не рванула, было вряд ли возможно. Оставалось одно — подрыв. С левой стороны от железной дороги были скалы, с правой — холмистая, но относительно ровная местность. Я повернул направо. Отойдя на приличное расстояние от путей, я осторожно уложил бутылку так, чтобы между стеклом и твердой поверхностью земли оказалось как можно больше мягкой ткани, и выдохнул. Рубашку было жалко, но рисковать ради нее жизнью я не собирался. Удостоверившись, что бутыль никуда не укатится, я зашагал обратно к железной дороге, время от времени оглядываясь, чтобы не потерять ее из виду. Наконец я остановился. До нее было ярдов пятьдесят, может, чуть побольше. Я понятия не имел, хватит этого или нет, потому что никогда не имел дела с таким количеством нитроглицерина, но выбора у меня не было: если отойти еще дальше, цель исчезнет из виду, скрытая гребнем холма. «Третий раз — роковой», — мелькнуло в голове. Я поежился, стряхивая с себя эту неуместную мысль, вытянул из кобуры кольт, взвел курок и выстрелил. Грохот выстрела прозвучал на долю секунды раньше другого, куда более оглушительного грохота. Меня подбросило в воздух и ударило о землю, затем все звуки пропали. Я лежал на спине, любуясь ярко-синим небом, по которому почему-то плыли зеленые пятна, и не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Лежать было хорошо и спокойно, боли, во всяком случае, я не чувствовал. Сколько я так пролежал, я не знаю, но через какое-то время надо мной, заслоняя небо, склонились обеспокоенные лица, и по ним тоже плыли зеленые пятна. Кажется, меня что-то спрашивали, но звуки доносились словно сквозь ватное одеяло и не складывались в слова. Потом меня подняли в воздух и куда-то понесли. Когда я окончательно пришел в себя, то понял, что лежу на носилках в тени паровоза, над головой у меня обеспокоенно переговариваются железнодорожники и англичанин Робинсон, а рядом шмыгает Дженкинс, то и дело щелкая затвором своего фотоаппарата. Сообразив, что фотографирует он отнюдь не пейзажи и не редких насекомых, я не без труда принял сидячее положение и в грубой, но доходчивой форме велел ему найти другой объект для перевода фотопленки. — У вас контузия, мистер Финнеган, — сообщил мне Робинсон с непререкаемой властностью военного врача. — Не вставайте. Вам нужно лежать. — Но послушайте, мистер Робинсон! — взорвался Эпплуайт. — Мы и так выбились из графика! Я все понимаю, но… — Никаких но. Ему категорически противопоказана тряска. Я запрещаю его перевозить со скоростью более пяти миль в час. — Послушайте, я прекрасно понимаю, чем мы ему обязаны, но график движения поездов… Компания несет убытки! — Если бы не он, ее убытки оказались бы куда больше. О человеческих жертвах я даже не говорю. Я потер виски и понял, что мне пора вмешаться в эту милую беседу. — Все в порядке, мистер Робинсон. Я и не собирался ехать на поезде. Я не могу на нем ехать, у меня здесь лошадь. — Вот еще вздор. Оставьте ее тут, пускай о ней позаботится кто-нибудь из местных. Эпплуайт и Доббс уставились на англичанина с таким видом, словно он предложил мне бросить на произвол судьбы невесту или беременную жену. — Мистер Робинсон, вы просто не понимаете, что такое для Финнегана его лошадь. Он скорей отрубит себе правую руку, чем отдаст ее кому-нибудь даже на время! Я не сразу сообразил, что они имеют в виду Сэнди, а не чубарого, но голова пульсировала болью, и спорить с ними я не стал. — Тем не менее я, как врач, не даю согласия на то, чтобы оставлять вас здесь в таком состоянии, мистер Финнеган. — Послушайте, мистер Робинсон, мы только напрасно тратим время. Давайте сделаем так. Тут рядом, меньше чем в полутора милях, живет Мэтьюс, начальник станции. Мы отвезем Финнегана туда, так медленно и осторожно, как вы того захотите, устроим его в доме, там за ним будет замечательный уход, полный покой и все, что только заблагорассудится, а мы сможем продолжить путь, и, может быть, нам с Доббсом удастся отделаться штрафом вместо увольнения с волчьим билетом. — Отличная идея, мистер Эпплуайт! — встрял я, смекнув, что от игрушечного домика с палисадником до того луга, на котором я оставил чубарого и все свои вещи, гораздо ближе, чем отсюда. Моя попытка встать была пресечена властной рукой англичанина. Невзирая на мои протесты, меня уложили обратно на носилки и занесли в салон-вагон, из которого предварительно выгнали пассажиров первого класса. Поезд тронулся задним ходом так плавно, что я заметил движение, только когда увидел проплывающие за окном очертания скал. Эти полторы мили поезд ехал, наверное, минут десять, и Робинсон, оставив меня одного, отправился в сопровождении кондуктора в багажный вагон, посмотреть, как там Аризона. Воспользовавшись его отсутствием, я перебрался из носилок в одно из кресел и с удовольствием откинулся на его мягкую спинку. Хотелось закурить, но табак, бумага и спички остались в седельных сумках. Когда поезд остановился, я поспешил покинуть его, не дожидаясь, пока кондукторы, переквалифицировавшиеся в санитаров, явятся по мою душу. Спустившись на перрон, я огляделся. Девушка-телеграфистка — она, видимо, все это время просидела в станционной конторе в ожидании вестей, — подобрав юбки, бежала вдоль вагонов к паровозу, который стоял в полусотне ярдов впереди: машинист нарочно подогнал поезд так, чтобы ближе всего к домику с розами оказался именно салон-вагон. Несколько секунд я смотрел на то, как Эпплуайт и Доббс что-то объясняют ей, потом она взволнованно всплеснула руками, и Эпплуайт отечески обнял ее и похлопал по спине. Я почувствовал укол ревности и отвернулся. Голова гудела и кружилась, и я подумал, что предписания Робинсона были не совсем уж безосновательными. Решив, что чубарый подождет меня еще пару часов, а седло и прочие вещи — тем более, я не без труда доковылял до домика с розами и, обойдя его с задней стороны, зашел на конюшню. Она была под стать домику — тоже маленькая, почти игрушечная, на одно стойло, которое сейчас пустовало, очень опрятная и уютная. Сеновал был доверху заполнен свежим сеном, которое издавало опьяняюще-душистый запах, и я стянул вниз несколько охапок, разложил их на дощатом полу и, опустившись на них, мгновенно погрузился в сон. Проснувшись, я долго не мог сообразить, день сейчас или вечер. Выудив из кармана часы, я взглянул на циферблат, но тут же понял, что они остановились. Я завел их, чтобы поставить позже, убрал обратно, потом услышал какой-то хруст за спиной и резко обернулся. В стойле стоял мой чубарый, флегматично уплетая что-то из кормушки — овес или ячмень. Рядом со стойлом на полу были аккуратно сложены мои пожитки — седельные сумки и свернутая постель. Попона в расправленном виде сушилась на дверце стойла, седло было подвешено за стремя у входа, рядом на гвозде висела и уздечка. Я моргнул, пытаясь сообразить, как они сюда попали. Потом я заметил, что рядом со мной на деревянном полу стоит большая глиняная кружка, накрытая ломтем свежевыпеченного хлеба. В кружке оказалось парное козье молоко. Я выпил его залпом, жадно откусывая здоровенные куски ароматного пышного хлеба, так не похожего на походные содовые лепешки. Голова все еще гудела, и тело ломило от синяков, но чувствовал я себя намного бодрей, чем вчера — по крайней мере, меня больше не шатало на ходу. Я отряхнул брюки от сена, умылся у рукомойника и сменил исподнюю рубашку, перепачканную землей и кровью. Верхней рубашки на смену той, что погибла во взрыве, у меня не было, и я рассудил, что если уж приходится щеголять в нижнем белье, пускай оно будет хотя бы чистым. Приведя таким образом себя в порядок, я вышел на улицу. Судя по положению солнца, было утро — часов девять или около того. Девушка возилась в палисаднике, поливая цветы. Услышав мои шаги, она обернулась и пожелала мне доброго утра. Я ответил на ее приветствие, извинился за свой внешний вид и поблагодарил за завтрак. — Хлеб был просто чудесный, мэм. И я не помню, когда в последний раз пил свежее молоко. Вы держите коз? — Только одну. Утром отводила ее на пастбище и увидела там вашего коня. Он такой умница — совсем меня не испугался, взял хлеб и позволил надеть на себя уздечку и все прочее. — Так это вы привели его сюда и привезли все мои вещи? Ох, мэм, мне просто неудобно, что я доставил вам столько хлопот! Но мы оба вам страшно благодарны. Знаете, как раз на днях я пообещал ему, что он сможет вдоволь наесться овса, — он намекнул мне, что порядком устал от этой травяной диеты. — Как его зовут? — Никак. Просто чубарый. А вас? — Сара-Джейн Мэтьюс. А ваше имя я знаю. Оно было в телеграмме. Меня пронзило тревожным предчувствием. — В какой телеграмме, мэм? — Мистер Дженкинс, репортер из Доусона, попросил меня переслать в его редакцию репортаж. Тысяча слов, можете себе представить? Обошлось ему в двадцать долларов. Надеюсь, редакция покроет ему затраты, ведь это немаленькие деньги. — Угу. Его двухнедельное жалованье. — Я мысленно пожелал мистеру Дженкинсу провалиться прямиком в ад вместе со всей своей редакцией. Прощайте, смутные мечты о том, чтобы провести пару дней в гостях в игрушечном домике с розами и геранями. — Мэм, я боюсь, что мне пора. Я был очень рад познакомиться с вами. Но меня ждут дела. Она взглянула на меня с озабоченностью. — Но мистер Робинсон сказал, что вы ни под каким видом не должны покидать постели еще хотя бы три дня. Я просто не могу отпустить вас, мистер Финнеган. Ведь я за вас отвечаю. — Мистер Робинсон, как всякий доктор, склонен преувеличивать. Я прекрасно чувствую себя, мэм. Не беспокойтесь за меня. Мне показалось, что она немного погрустнела, но, может быть, это были просто мои фантазии. — Что ж, если вы уверены… — Да, конечно уверен, мэм. Спасибо вам за все. Надеюсь, мы с вами еще встретимся. Я протянул ей руку, и она пожала ее — крепко, по-мужски, как это делают женщины на западе. — Желаю вам удачи, мистер Финнеган. Пожалуйста, берегите себя. — Обещаю вам это, мэм, — засмеялся я и, отсалютовав ей на прощание, пошел на конюшню. — У меня для тебя плохие вести, старина, — сообщил я чубарому, заходя с уздечкой в его стойло. — Мы снова отправляемся в путь. И я надеюсь, что ты наелся как следует, потому что овес ты теперь увидишь нескоро. Если это тебя утешит, то на парное молоко и свежую выпечку я тоже могу больше не рассчитывать. Заседлав коня и навьючив на него поклажу, я вывел его из конюшни, кое-как взгромоздился в седло и помахал на прощание девушке. Она стояла с лейкой в опущенной руке и смотрела мне вслед.