Глава 9

Мистер Робинсон не зря ел свой хлеб на службе его величества — с медицинской квалификацией у него точно все было в порядке. Каждый шаг чубарого подтверждал, что английский военный врач был абсолютно прав, предписывая мне не меньше трех дней постельного режима. Но рисковать я не мог, времени и так ушло слишком много: телеграмма была отправлена еще вчера, а Солти-Спрингс находился на одной телеграфной линии с Доусоном и железной дорогой. Это означало, что самое позднее через пару часов игрушечный домик с розами навестит делегация моих дорогих друзей во главе с шерифом Брауном, и я надеялся только, что они не слишком перепугают девушку. Не хватало еще впутывать ее во всю эту историю. — Все равно у меня с ней ничего не получилось бы, — сказал я чубарому, дипломатично не замечая, как на его белой гриве то появляются, то исчезают радужно-зеленые пятна. — Она из порядочных, и друзья у нее должны быть порядочные. А мы с тобой непорядочные, так что давай-ка ты шевели копытами поживей, пока нас не догнали хорошие люди и не сделали то, что они обычно делают с плохими. Кстати, если ты думаешь, что повесят меня одного, а ты отделаешься легким испугом, ты очень сильно ошибаешься. Ты не Сэнди, тебя никто не будет продавать с торгов. Тебя просто пристрелят. Чубарый возмущенно дернул ухом. — Да-да, пристрелят. А потом набьют чучело, поставят в фойе «Приюта Финнегана» и будут фотографировать с ним приезжих по двадцать пять центов за карточку. Хорошие люди хороши во всем, и уж деньги-то они точно считать умеют. Я тронул бока чубарого шпорами, и он перешел на рысь. От тряски потемнело перед глазами, но выхода у меня не было: следовало как можно скорее преодолеть те полтора десятка миль, которые отделяли меня от поросших лесом холмов в предгорьях. Здесь, в долине, на открытой местности, я был совершенно беспомощен перед погоней, особенно если они захватили с собой сменных лошадей. Да и вообще мои дела обстояли не очень хорошо. Помимо всего прочего, у меня почти не было провизии — последние запасы муки и свиного жира ушли на лепешки, которыми я угощал Слизи, а вяленое мясо и галеты закончились еще раньше. Правда, патронов у меня было предостаточно, и в обычной ситуации я бы легко прокормился охотой — в холмах всегда было полно кроликов и другой дичи — но сейчас мне предстояло как следует затаиться на несколько дней, а охота — занятие громкое. Впрочем, это было не слишком важно: главное, найти укромное местечко, где будет достаточно травы для чубарого и воды для нас обоих. Два или три дня поста еще никого убили, в отличие от пылающих праведным негодованием виджилантов. А за эти несколько дней я отлежусь и приду в себя достаточно для того, чтобы играть в кошки-мышки с преследователями уже на равных. Я в очередной раз оглянулся через плечо — аккуратно и плавно, чтобы не вызвать нового приступа головокружения, — и сердце у меня екнуло. Долина, имевшая форму большой, несколько продолговатой чаши, хорошо просматривалась на много миль, и я сразу увидел крошечные на таком расстоянии фигурки всадников. Их было всего двое, и различить лица или хотя бы лошадиные масти отсюда было, разумеется, невозможно, но я точно знал, что один из них — это моя Немезида. — Третий раз — роковой, — пробормотал я себе под нос. — Ну что ж, мы еще посмотрим, кто кого, мистер Браун. Я потянул повод, поворачивая чубарого направо, туда, где пышные зеленые ивы густо росли вдоль русла пересекающего долину ручья. Это удлиняло мой путь, потому что ни один ручей и ни одна река на свете не текут по прямой, но зато деревья прикрывали меня от преследователей: светлая шерсть чубарого и моя собственная белая исподняя рубашка были просто идеальной мишенью для мало-мальски приличного стрелка. Конечно, старого лиса Брауна такой маневр обмануть не мог: даже потеряв меня из виду, он будет прекрасно понимать, что я движусь в сторону гор, и предугадать мой маршрут для него не составит ни малейшего труда. А это означало, что надо поторапливаться. Я дал шпоры чубарому, и тот перешел на галоп. У меня было несколько миль форы, и при известном везении я имел все шансы добраться до гор раньше, чем меня пристрелят. Галоп был не такой тряский, как рысь, и все же перед глазами у меня то и дело вспыхивали зеленые пятна. Они сливались в сплошную зеленую пелену, когда я снова переводил чубарого на рысь, чтобы дать ему отдых, и я плохо различал дорогу. К счастью, ручей служил отличным ориентиром — у него не было рукавов или притоков, только одно русло, которое, умеренно петляя, вело меня в нужном направлении. Часа через два оно начало сужаться, а деревья и кусты по его берегам — редеть и уменьшаться в размерах. Бока чубарого потемнели от пота, и он стриг ушами, то и дело косясь в сторону воды, но все же послушно продолжал путь. Я перевел его на шаг, прислушиваясь, не донесется ли сзади стук копыт, но было тихо. Поколебавшись, я остановился и сполз с седла. Земля немного качалась перед глазами, но вскоре это прекратилось. Я намотал повод на ветку дерева, взял обе фляги и спустился к ручью. Вылив из них остатки нагревшейся на солнце и отдающей затхлым воды, я наполнил их до краев свежей и чистой, потом напился сам и ополоснул лицо. Холодная вода разогнала черноту и зелень перед глазами, и я почувствовал себя значительно лучше. Чубарый уже немного остыл, и дыхание его было ровным. Я отвел его к ручью и позволил как следует напиться. Пока он пил, я бездумно глядел по сторонам. Ниже по течению деревья становились гуще, а берега с обеих сторон — выше и круче. Мое внимание привлекла особенно могучая ива, нависающая над самым ручьем ярдах в тридцати от меня. Ее кряжистые корни, подмытые весенним половодьем, одной стороной висели в воздухе, земля с них осыпалась, и под ними зияла большая, футов пяти в поперечнике черная дыра — настоящий грот в высоком речном берегу. Я сбросил сапоги и носки и прошел к нему по воде. Внутри грот оказался довольно солидных размеров, и его потолок был достаточно высок, чтобы я мог стоять внутри во весь рост. Я поднял руку и провел по нему кончиками пальцев. Разветвленная сеть мощных корней держала его не хуже шахтной крепи, лишь небольшие комочки глины и песка осыпались от моего движения на пол пещеры. В одном месте в потолке светилась узкая щель, сквозь которую было видно зеленую листву и пробивающиеся через нее лучики солнца. Я вернулся к чубарому, который уже закончил пить, и повел его в поводу за собой. Для того чтобы он сумел пройти в отверстие входа, пришлось заставить его нагнуть голову, и это ему не понравилось, но, оказавшись внутри грота, где потолок был выше, он успокоился и без возражений позволил привязать себя на колышек. Прихватив из сумки нож, я вернулся обратно на берег и срубил под корень несколько раскидистых кустов черемухи. Воткнув их землю у входа в грот, я отступил назад и критически обозрел дело своих рук. С расстояния в пять шагов они смотрелись естественной порослью, ничем не привлекая взгляда и не выдавая своего секрета. Я прошел по берегу, уничтожая следы, которых было немного: несмотря на близость ручья, земля тут была сухая и твердая, и лишь у самой воды она превращалась в мягкую глину, по которой мы с чубарым успели потоптаться. Удостоверившись, что берег вновь обрел первозданно-девственный вид, я с сапогами в руках вернулся к гроту и, раздвинув ветви черемухи, вошел внутрь. Меня вдруг снова зашатало, навалилась страшная усталость, и не было сил даже нарвать травы для чубарого или привязать его: меня хватило только на то, чтобы стянуть с него седло, расстелить попону на земле и растянуться на ней во весь рост. Проснулся я от острой боли в правой руке. Сперва я решил, что это чубарый в тесноте грота умудрился на нее наступить, но, открыв глаза, я понял, что ошибался: нога, пригвоздившая к земле мое запястье, принадлежала отнюдь не ему. Чубарый не носил ковбойских сапог одиннадцатого размера. Обладатель сапог наклонился, выдернул кольт из моей кобуры и сунул его себе за пояс. — Крепко спишь, Финнеган, — добродушно сообщил он мне. Это был Джерри Пайк, помощник шерифа Брауна. Для его могучей фигуры пещера была явно тесновата, и ему приходилось стоять, наклонив голову и слегка ссутулившись, что придавало ему сходство с каким-то огромным хищником, изготовившимся к атаке. Он убрал ногу с моей руки и кивнул мне: — Давай поднимайся, солнце уже высоко. Я повиновался. На моих запястьях немедленно защелкнулись наручники. — Это чтобы ты себя не поранил ненароком, — ухмыляясь, пояснил он. — Давай на выход, Финнеган. Я вышел из грота. Золотистые лучи падали наискось сквозь зеленые кроны ив и играли бликами на воде ручья — было, наверное, часов десять утра. Черемуха, нарубленная мной вчера, валялась у входа в грот. Листва на ней еще не успела подвянуть, и я недоуменно нахмурился: значит, мое убежище выдала не она. Браун, сидевший верхом на своем уродливом сером жеребце, который стоял прямо посреди ручья, перехватил мой взгляд. — Неплохо придумано, Финнеган, — одобрительно сказал он. — Ты нас порядком погонял. Доехали вчера до холмов и поняли, что потеряли твой след. Чуть не лопнули от досады, что ты снова ушел у нас из-под носа. Джерри стоял за то, чтобы ехать дальше и искать тебя в горах, но я чуял, что здесь что-то нечисто: не мог ты удрать так далеко на своем одре. Говорю, надо вернуться и как следует прочесать эти заросли вдоль ручья. Проехали мы их дважды вдоль и поперек, ни черта не нашли, потому что в них и зайцу спрятаться негде, и тут вдруг прямо из-под земли раздается ржание. И можешь себе представить, этот здоровенный увалень побледнел и мне говорит: «Я всегда знал, Билл, что Финнеган водит дружбу с самим дьяволом!» Хорошо, что это случилось утром, а не среди ночи, а то задал бы он стрекача, а мне разыскивай уже вас обоих. Он коротко хохотнул. Джерри, который как раз выходил из пещеры с уже заседланным чубарым, пробурчал что-то невнятное, бросив на меня неприязненный взгляд. Я подошел к чубарому и погладил его по шее скованными руками. — Так это ты меня выдал, старина? Что ж, по крайней мере, ты-то это сделал не ради денег. — Что-что? — Ничего, Пайк. Я сам с собой. — Тогда садись на него, Финнеган, и поехали отсюда. Я из-за тебя вторую неделю ночую в чистом поле, как бродячая собака. Поверить не могу, что это наконец закончилось! Я уцепился скованными руками за рожок седла и довольно ловко, на свой собственный взгляд, забрался на спину чубарого. Браун удивленно шевельнул бровями, но ничего не сказал и забрал мой повод. Мы направились шагом вверх по ручью, Джерри взгромоздился на своего рыжего квотерхорса и последовал за нами. — Почему ты не улизнул ночью, Финнеган? — с любопытством осведомился у меня Браун. — Черта с два мы бы тебя заметили в темноте. — Собирался, — честно признался я. — Проспал. — Теряешь хватку, Финнеган. Хотя конечно, будь с тобой в пещере твоя кобыла вместо этого недоразумения, мы бы тебя нипочем не нашли — ты ее здорово вышколил. — Если бы у меня была моя кобыла, Браун, мне бы вообще не пришлось от вас прятаться. Не твоему серому тягаться с ней в проворстве. — Да, это верно. Я все ждал, что ты попытаешься ее увести. Мы обложили ранчо Макдональда так, чтобы муха не проскочила, и караулили, когда же ты за ней явишься. Но ты и тут нас всех провел. Хитрый ты лис, Финнеган! Признавайся, ты с самого начала нас раскусил? Кое-кто был уверен, что ты просто струсил. — У нее ведь жеребенок, — сказал я. Браун выжидательно смотрел на меня, и я пояснил: — У Сэнди. Маленький совсем. — И что? Я пожал плечами. — Нет, ничего. Неважно, Браун. Струсил так струсил. — Что-то ты подозрительно покладист, Финнеган. А рубашку куда дел? — Тебе не все равно? Проиграл в карты. — Это кому же? — Слизи Теду. Браун хохотнул. — Так и знал, что за тобой нужен глаз да глаз, Финнеган. Стоило тебе улизнуть из-под присмотра старших, и ты немедленно спутался с дурной компанией. Сесть играть в карты со Слизи Тедом! Ты пьян был, что ли? — Вроде того, Браун. — Оно и видно. Ну да ничего, Финнеган. Уж теперь-то ты в надежных руках. Город берет тебя на поруки, хе-хе. Больше никаких шалостей, Финнеган. Мы об этом позаботимся. Я не ответил. К этому времени мы уже ехали по открытой местности, и солнце, постепенно поднимающееся все выше, жарило немилосердно. Я то и дело вытирал лицо локтем, и на белой ткани рубашки оставались следы пота, грязи и крови. К счастью, ехали мы шагом, поэтому голова почти не болела. Но Браун торопился вернуться в Солти-Спрингс — ему, очевидно, не терпелось похвастаться перед горожанами своей добычей, — и на дневной привал мы останавливаться не стали. Только вечером, когда солнце уже повисло над самым горизонтом, он скомандовал остановку, и они с Джерри принялись обустраивать лагерь. Я слез с чубарого и как следует напился из фляги (вода, разумеется, за день успела нагреться на солнце и была крайне противной на вкус). Чубарый косился на меня с укоризной: после целого дня на жаре ему тоже хотелось пить. Я принялся расстегивать латиго, но со скованными руками это было сделать не так-то просто. — Финнеган, — окликнул меня шериф. Я обернулся. Он смотрел на меня без насмешки, довольно дружелюбно. — Финнеган, я сниму браслеты, если ты дашь слово, что не попытаешься бежать. — Не вздумай, Билл! — обеспокоенно воскликнул Джерри, который как раз возвращался от ручья с котелком воды. Браун только отмахнулся от него, выжидающе глядя мне в лицо. Поколебавшись, я медленно наклонил голову в знак согласия. Он шагнул ко мне с ключами, наручники щелкнули и скользнули ему в руку. Я растер затекшие запястья и продолжил расседлывать чубарого. Добровольный отказ от попыток вернуть себе свободу был не в моих правилах, но я прекрасно понимал, что шансов на успех, особенно в таком состоянии, у меня все равно меньше, чем у снежинки в аду. И шериф, и его помощник свое дело знали туго и в два счета скрутили бы меня, попробуй я хотя бы покоситься в сторону лошадей или оружия. А после этого остаток пути мне пришлось бы проделать связанным по рукам и ногам и навьюченным поперек седла, что в мои планы никак не входило. Возвращение в Солти-Спрингс в качестве пленника и так обещало оказаться весьма унизительным испытанием, и я цеплялся за возможность сохранить хоть какое-то достоинство, хотя обстоятельства к этому не слишком располагали: сложно не выглядеть жалким, когда тебя конвоируют сквозь улицы в одной исподней рубашке. Но я твердо был намерен сделать все, что в моих силах, и на следующее утро, пока Браун и Джерри завтракали, долго возился у ручья: умывался, брился, отстирывал рубашку от грязных разводов и пятен крови. Несмотря на ранний час, было уже очень жарко, и я натянул ее на себя, лишь слегка отжав. Мокрая ткань приятно холодила разгоряченное тело, но Браун и его помощник почему-то глядели на меня озадаченно. Впрочем, ни тот, ни другой ничего на этот счет не сказали. Солнце с самого утра было скрыто за облаками, но жарило еще сильней, чем накануне, и я был даже рад воздушности своего одеяния: тонкое полотно исподней рубашки и то казалось лишним в этом изнуряющем зное. Она быстро высохла, и я, вспомнив, что обе фляги полны, а до Солти-Спрингса осталось меньше одного дневного перехода, снова смочил ее водой, а заодно вылил немного себе на голову. Браун и Джерри переглянулись, и я ухмыльнулся, поняв, что они мне завидуют. Оба были застегнуты на все пуговицы, и я не мог взять в толк, как они не падают замертво от теплового удара. До города оставалось всего миль пятнадцать, когда Браун натянул повод и, дождавшись, когда Джерри подъедет ближе, скомандовал: — Пригляди за ним, Джерри. Я поеду вперед, мне надо кое-что подготовить. Джерри такой поворот явно не обрадовал, но шериф подхлестнул своего серого и умчался, не слушая возражений. С отвращением скользнув по мне взглядом, Джерри вновь защелкнул на мне наручники и намотал мой повод на рожок своего седла. — Вот только попробуй что-нибудь выкинуть, Финнеган, — предупредил он меня. — Я не Билл, церемониться с тобой не стану. Я пожал плечами. — Я же дал слово. — Плевать мне на твое слово, Финнеган. Я тебя предупредил, повторять не буду. — Какой-то ты нервный, Пайк. Это, наверное, жара на тебя так влияет. Успокойся, попей водички. Никуда я не денусь. — Какая еще жара? Опять твои шуточки, Финнеган? Слушай, если ты немедленно не заткнешься… Он выразительно потряс у меня перед лицом мощным кулаком, и я заткнулся. Остаток пути прошел в молчании, я был этому рад: жара с каждым часом становилась все сильней, несмотря на то что небо по-прежнему было пасмурным. Я хотел снова смочить рубашку и волосы водой, но стоило мне потянуться скованными руками к фляге, как Джерри подобрался, словно кот перед прыжком, и, дав шенкелей рыжему, послал его вперед, а потом натянул повод. Чубарый, повод которого был намотан на луку его седла, тоже был вынужден скакнуть вперед и резко остановиться, я не успел сориентироваться, меня мотнуло в седле, бросило на шею коня и хорошенько приложило лбом о его затылок, а животом — о седельный рожок. Перед глазами вспыхнули ослепительные звезды, я судорожно уцепился за переднюю луку, хватая воздух ртом и выжидая, пока все вокруг перестанет кружиться. Джерри молча смотрел на меня, потом отвернулся, тронул коня шпорами, и мы снова поехали мерным шагом. По моему лицу стекала струйка крови — видимо, медная бляшка на затылочном ремне чубарого рассекла мне кожу, — но лезть в карман за платком я не рискнул, памятуя о нервозности своего конвоира, и вытер лицо плечом. Мы въехали в Солти-Спрингс с восточной стороны. Он встретил нас молчанием, и его улицы были почему-то почти пустыми. Почему — стало понятно, когда мы доехали до главной площади. Она была полна народу — такое впечатление, что на ней собралось все население города и его окрестностей. И все взгляды были устремлены на меня — угрюмые, настороженные, недоверчивые взгляды исподлобья. Насмешек, торжества и открытого злорадства я в них не заметил: они были слишком правильные, эти добрые граждане, чтобы веселиться в преддверии предстоящего действа. Здесь были все: хозяин гостиницы Уильямс, которого я прогнал со своего участка, и бакалейщик Питерс, которому я пригрозил потерей почтовой лицензии, и бармен Сайлас, повесивший у входа в салун табличку «Финнегану вход воспрещен», и здоровяк Ли Томпсон, которому я не дал расправиться с бродячим воришкой, и кучер Сэм, лишившийся по моей милости брючного ремня, и его приятель Гарри, дробовик которого я закинул в колючие кусты, и гробовщик Хопкинс, которому я был обязан мраморным надгробием с неправильно вырезанной датой, и еще очень, очень много людей — некоторых я даже по имени не знал. И все они смотрели на меня, и все отводили глаза, стоило упереть в них взгляд. Я с затаенным ликованием понял, что они меня боятся — даже такого. Безоружного, раненого, закованного в наручники — они все равно боялись меня. На душе стало очень-очень легко и хорошо, и я широко улыбнулся и коснулся скованными руками полей шляпы в приветственном салюте. Толпа зашевелилась, люди начали переглядываться, но все еще молча. Потом вперед вышел рыжий Ли Томпсон. На нем была та же самая красная клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Он остановился в нескольких шагах перед мордой чубарого и уставился мне в лицо снизу вверх. — Финнеган, — с какой-то запинкой произнес он. — Как ты себя чувствуешь? Я расхохотался в голос. Более идиотский вопрос было сложно представить, по крайней мере по эту сторону Атлантики. Англичанин Робинсон наверняка бы его оценил. — О, великолепно, Томпсон, — сказал я, отсмеявшись. — Великолепно! Надеюсь, что и ты не хуже. Томпсон почему-то вздрогнул и отпрянул назад, облизывая губу. Довольный произведенным эффектом, я снова обвел толпу взглядом. Сквозь нее, расталкивая людей, быстрым шагом шел, почти бежал, шериф Браун. За ним по образовавшемуся коридору спешил доктор Коллинс. Джерри рявкнул на людей, чтобы дали место, и спрыгнул со своего рыжего квотерхорса. Толпа немного подалась назад, я бросил стремена и, придерживаясь за рожок, перекинул через круп чубарого правую ногу. Вернее, попытался. Рожок сам выскользнул из рук — они были ватные и бессильные, словно у мягкой игрушки, — и я, перекатившись через левое плечо чубарого, мешком полетел на землю. Острая боль в левой лодыжке была последним, что я запомнил.