Мучения — помощь?

***

Башня возвышалась над горизонтом, как костяной палец, пронзающий серое небо. Её называли Вавилоновой башней. Версия вторая. Исправленная. Без амбиций бога, но с утончённой жестокостью человека. В самом её сердце, на недоступном уровне, хранилось то, что уже перестали называть по имени. Только старшие научные сотрудники помнили, как он появился. Как спустился к людям, сияющий, ослепительный, полный любви и надежды. Он хотел помочь им. Понять. Принести свет. Взамен они заманили его в ловушку. И заперли. Уриил. Он больше не был тем, кем был. Его крылья были разорваны, перешиты и сшиты заново. Его плоть поддавалась хирургическим изменениям. Из его вен вытекала энергия — сияющая субстанция, питающая генераторы башни. Каждый раз, когда её выкачивали, боль вспыхивала в нём, как ядерный взрыв. После каждой процедуры он становился уродливее. Более искажённым. Менее — собой. Главным над ним был Джефф — главный учёный проекта. Он не кричал, не злорадствовал. Он работал. Точно. Хладнокровно. Как механик с машиной. И всё же в этой мрачной тьме, раз в некоторое время, появлялся другой. Гавриил. Он не был человеком. И не был ангелом. Он был чем-то... другим. Существо, принявшее ангельский облик. Химерическая форма с чужим разумом. Он приходил не для того, чтобы спасти. Он приходил — смотреть. Первая встреча была слишком проста. Сегодня процедура закончилась недавно. Уриил лежал, подвешенный, как марионетка. Из тела всё ещё вытекал тусклый свет. Кровь на полу мерцала и пульсировала, как будто жила своей жизнью. Дверь в отсек открылась бесшумно. Без сигналов. Это мог быть только он. Гавриил вошёл, неспешно, будто в музей. На нём было белое пальто, как у врача, но оно не имело складок, не пачкалось. Его лицо было спокойным, глаза — странно светящимися. — Ты снова отдавал, — сказал он. Голос был мягким, почти ласковым. — Ты всё ещё надеешься, что они изменятся? Уриил шевельнулся. Тяжело. Медленно. Он всё ещё мог говорить, но каждое слово отзывалось болью. — Люди... прекрасны, — прошептал он. — Они просто боятся. Они не знают... Гавриил подошёл ближе, склонился к прозрачному барьеру, отделявшему его от узника. Его взгляд скользнул по уродливым швам, по обрубленным перьям, по участкам тела, где плоть не успела затянуться. — И всё же они сделали из тебя лампу, — тихо сказал он. — Генератор. Источник. Ты больше не свет. Ты — инструмент. — Я... всё ещё люблю их, — с трудом произнёс Уриил. — Даже после всего этого. Любовь... не прекращается от боли. — Интересно, — протянул Гавриил. — Ты всё ещё красив, в этой своей... преданности. Даже сейчас. — Почему ты приходишь? — спросил Уриил. — Потому что ты — трагедия. А трагедии прекрасны. Он провёл пальцем по стеклу, будто касаясь нарисованного лица. Его глаза вдруг вспыхнули золотисто-красным. — Они не оставят тебя в покое, ты знаешь. Джефф будет продолжать. Он хочет дотянуться до твоей души. Не ради науки — ради власти. Он хочет сделать из тебя вечный двигатель. — Я знаю... — выдохнул Уриил. — Но я... всё равно не проклинаю их. Гавриил усмехнулся. На этот раз — шире. — Ты и правда не из этого мира.

***

В следующий раз Гавриил пришёл после особенно жестокой процедуры. Уриил лежал без сознания. Его тело было разорвано, сшито, из него снова выкачали энергию. Гавриил просто сидел у стекла. Смотрел. Долго. Его пальцы отбивали ритм — что-то вроде мелодии. Его взгляд был почти нежным. — Когда ты исчезнешь полностью, — прошептал он, — мне будет тебя не хватать. Он поднялся и подошёл ближе. Коснулся стекла лбом. — Или, может, я стану новым тобой. Настоящим ангелом. Пусть и без любви. Но с формой. Ты дал мне пример. Странно, да? Тело Уриила дрогнуло. Он медленно открыл глаза. — Ты... не станешь ангелом, — прошептал он. — Пока не поймёшь, что значит... простить. Гавриил отступил. Улыбнулся. — Я не прощаю. Я — изучаю. И вышел.

***

Башня Вавелоновая. Уровень ноль. Самое сердце комплекса. Место, куда не заходил ни один внешний наблюдатель. Здесь всё начиналось — и всё заканчивалось. Для него. Для Уриила. Его впервые опустили на экспериментальный стол с осторожностью. Как будто боялись, что он испарится или превратится в гнев. В нём ещё тогда сиял свет — настолько чистый, что у одного лаборанта началось кровотечение из носа. Его глаза были ослепительны. Раны, причинённые во время поимки, заживали сами по себе. Это раздражало Джеффа. Он не верил в чудеса. Только в методы. — Фиксируйте суставы. Плотно. Он может сопротивляться. — Он не сопротивляется, — заметил молодой ассистент. — Он просто... смотрит. Джефф поднёс руку к щеке ангела, не касаясь. — Он не должен смотреть. Пусть перестаёт. Первый эксперимент был простым: измерение базовых характеристик. Температура тела — 52,7°C. Давление — нестабильное. Волновая активность — превышала все приборные лимиты. Второй — реакция на боль. Укол иглой в крыло вызвал лёгкое вздрагивание. Уриил не кричал. Не умолял. Он просто смотрел. Третий эксперимент был жёстче: надрез на груди. Кровь сияла, как жидкое золото. Один из научных сотрудников попытался взять образец и обжёгся. Кровь испарялась, попадая в контакт с воздухом. Пришлось создать герметичную камеру. — Мы имеем дело с формой жизни, — диктовал Джефф в диктофон. — Неопределённой природы. Его клеточная структура не поддаётся привычной биологии. Каждая клетка — источник энергии. Если мы получим доступ к органам генерации — энергетическая независимость возможна. Навсегда. Они называли его "Источник В-1". Эксперименты становились всё жестче. Вскрытие мышечных тканей. Изучение крыльев. Их сначала опалили, потом перешивали. Проверяли: вырастают ли они снова. Один раз — да. Второй — уже нет. Они подключали к нему провода, чтобы замерить электрическую активность. Её уровень превышал стандартные значения в сотни раз. Тело Уриила начинало светиться при напряжении. Иногда он говорил что-то, едва слышно: — Прошу вас... Но их не волновали его слова. Вставляли импланты. Модифицировали кости. Пробовали вживлять механизмы в нервные узлы. Иногда он терял сознание на сутки. Иногда — не засыпал вовсе, его взгляд оставался прикован к потолку. Однажды он сказал: — Простите. Если вам больно — простите меня. — Нам не больно, — пробормотал один из техников. — Это ты страдаешь. — Тогда... простите за это тоже. Через год крылья были ампутированы полностью. Их отправили в разные научные центры. Один оказался в ядерном реакторе — вызвал всплеск энергии, который держался 42 дня. Второй был превращён в хранилище энергии: его заморозили, потом попытались клонировать. Уриил стал тенью себя. Его тело больше не было целым. На нём стояли внешние фиксирующие каркасы. Его глаза потускнели. Губы потрескались. На коже проступали синие прожилки. Но он всё ещё говорил: — Вы всё ещё можете остановиться. Пожалуйста. — Мы и не начинали, — ответил тогда Джефф. Началась фаза выкачивания. К его грудной клетке подключили особый аппарат. Он был создан специально — чтобы выкачивать свет, как нефть. Прозрачные трубки наполнялись сиянием, которое уходило в хранилища ниже. Иногда во время процесса он кричал. Иногда — просто дрожал всем телом. После каждой процедуры он выглядел всё более иссохшим. Черты становились резче. Волосы теряли свет. Его плоть — цвет. Но он всё ещё молился. Тихо. Шепотом. Без слов. На четвёртом году экспериментов Уриил уже не напоминал ангела. Он был худым существом, подвешенным на крюках и каркасах, с трубками в венах. Из его шеи торчали импланты. Он говорил реже. Но говорил. — Если вы боитесь... я прощаю вас. Я прощаю всех. — Почему ты это делаешь? — однажды спросил ассистент. — Зачем ты прощаешь нас? Мы же тебя... калечим. — Потому что если я не прощу, — тихо ответил Уриил, — я стану вами. Ассистента позже уволили. За "сентиментальность".

***

— Ты сегодня почти не дрожишь, — начал он, словно продолжая их предыдущую беседу, — утомлён или смирился? Уриил не поднял головы. Его единственный глаз смотрел в никуда. — Я больше не чувствую время. Только их руки. Только боль. Она... уже не новая. — Как поэтично, — усмехнулся Гавриил и сел на краешек койки, держа равновесие, словно танцор. — Ты бы понравился публике, Уриил. Если бы ты ещё мог петь. Тишина. Затем — тихое дыхание. — Ты наблюдаешь, но не спасаешь. Зачем ты приходишь? Гавриил наклонил голову, глядя с интересом, будто изучал новый экспонат: — Потому что ты красив, когда ломаешься. Даже в этом состоянии... ты всё ещё сияешь. Чуть-чуть. Совсем немного. Он наклонился ближе, его голос стал мягче: — Я — не спаситель. Я — зритель. И, признаться, ты даёшь мне самый драматичный спектакль за века. Ты знаешь, что они называют тебя? Образцом. Материалом. Но ты продолжаешь говорить, как будто они всё ещё — дети Божьи. — Они и есть, — прошептал Уриил. — Даже если забыли. Даже если боятся. Я спустился ради них... — ...И они заперли тебя, вскрыли, подключили к машинам, — перебил Гавриил. — Это как в притче: ты дал им свет, а они использовали его, чтобы жарить хлеб. Он улыбнулся, скрестив руки на груди. — Я бы восхитился, если бы это не было так... предсказуемо. Уриил выдохнул. Воздух у него вырывался, как у сломанной гармоники. — Ты не ангел. — Ты тоже, — сказал Гавриил, подмигнув. — Мы оба... подделки. Ты — слишком чист, чтобы выжить. Я — слишком испорчен, чтобы сгинуть. Интересное совпадение, да? Гавриил встал, подошёл ближе, его ладонь легла на лоб Уриила. Кожа под пальцами была холодной, как мрамор. — Они скоро заберут твою гортань. Говорят, её структура необычна. Думают, она может генерировать акустическую плазму. Он поцеловал ангела в лоб, легко, словно дразня. — Последняя ария. Надеюсь, споёшь мне. Уриил закрыл глаз. Долго молчал. Потом заговорил: — Даже если я потеряю голос... я буду молиться. — О, конечно. Ты и в пепле будешь молиться, — сказал Гавриил. — Но кому? — Не кому. А за кого. — За них? — И за тебя. Гавриил на миг замолчал. Его лицо стало спокойным, почти без выражения. — Это... грубо. Я не нуждаюсь в молитвах. — Тогда я молюсь, чтобы ты однажды понял, как больно любить тех, кто срывает с тебя кожу и называет это "наукой". Гавриил отвернулся. Его тень отразилась на стекле: крыльев не было — были только искажённые очертания, будто они когда-то были, но сгорели. Он шепнул, почти не слышно: — Не все мы сожалеем, Уриил. Но некоторые... иногда... почти начинают. Он исчез — воздух стал легче. Лампочки дрогнули. Но голос остался. Шептал. Мягко, почти сладко, как медленно капающая отрава: — Ты был так прекрасен, Уриил… Он будто бормотал прямо в ухо, сквозь стены, сквозь щели и провода. — Помнишь? Твои волосы были цвета солнечного света… длинные, струящиеся… Твои глаза — не просто голубые, они были... как небо до грозы. И крылья… белоснежные, чистые… с золотыми прожилками у основания. Как у царя небесного. Голос сливался с тишиной, становился эхом. — Все восхищались тобой. Ты был совершенством. Я бы не прикоснулся, если бы ты не был таким идеальным… И вдруг — вспышка. На секунду воздух в комнате изменился. Пахнуло молнией. И он — Гавриил — вновь появился. Стоял у стены, развернув свои великолепные крылья: ослепительно белые, с золотом, струящимся по краям. Его взгляд был тёмным, как ночь перед бурей. Он смотрел не на изуродованного узника, а на того, кем тот когда-то был. — Я скучаю по тебе, Уриил. По тому, кем ты был. Не по обрывкам… — он провёл пальцами по воздуху, будто касаясь теней прошлого.— Но ты ещё здесь. Пусть они рвут тебя, пусть уродуют. Для меня ты всё ещё сияешь. Немного. Совсем немного. Он моргнул — и исчез. Воздух остался пустым. Только боль, тишина… и дрожащая молитва, сорвавшаяся с губ искалеченного ангела.