Спаси себя сам, а я посмотрю.

***

После последней процедуры Уриил не двигался. Его тело было распято на железном каркасе, как кусок мяса, что забыли снять с крюка. Он не ощущал боли — не потому что её не было, а потому что она слилась с ним, стала частью его. Джефф ушёл, ассистенты выключили оборудование, но оставили его так, с трубками, с застывшими каплями крови на подбородке. Комната вновь погрузилась в полутень. Лампы моргали, как умирающие звезды. И в этом слабом мерцании появилась фигура — знакомая, но каждая её встреча будто разрезала душу новым лезвием. Гавриил. Он стоял в углу, сложив руки за спиной, и молчал. Его глаза не выражали жалости. Только ожидание. Уриил сперва молчал тоже. Он смотрел вниз, на собственные изуродованные руки, на обрубки, где когда-то были крылья. Его мысли метались — как тогда, когда он впервые увидел людей. Когда спустился с небес не с мечом, а с открытым сердцем. И вот теперь он здесь. — Почему ты приходишь? — мысленно спросил он, не поднимая взгляда. — Просто... смотреть? Гавриил не ответил. Его молчание было тяжелее цепей. Оно тянуло к земле, к бессилию. — Я... я не могу больше, — продолжил Уриил. Его голос, звучащий только в собственном разуме, дрожал. — Спаси меня. Прошу. И тогда Гавриил усмехнулся. Медленно, беззвучно. Его глаза засияли холодным светом, не отражающим тепла. Он подошёл ближе, наклонился, будто чтобы прошептать утешение... но вместо этого рассмеялся. — Спаси себя сам, — сказал он. — А я посмотрю. Удар был не физический, но сильнее любой пытки. Уриил смотрел в эти глаза, и впервые за всё время в нём загорелось нечто иное. Не гнев, не ненависть — выбор. Он знал, что у него всё ещё есть сила. Но чтобы вырваться отсюда, нужно было разрушить. Разбить стекло. Сжечь замки. Сломать цепи. Возможно, даже убить. А он не мог. Он не хотел вредить людям. Он всё ещё любил их — несмотря ни на что. Гавриил знал. Потому и смеялся. Он знал, что Уриил способен разрушить всю башню, обратит всё в пепел. Но он не сделает этого. Потому что даже теперь он не желает боли другим. Гавриил выпрямился и исчез в один миг, как дым. Камера осталась пустой — снова. Но в тишине, в железе, в крови — внутри — что-то изменилось. Уриил больше не ждал спасения. Он начал думать. Как вырваться. Как освободиться...

***

Прошли недели. Без времени, без сна, без света и без надежды — лишь ржавчина железных труб, бесконечные уколы, провода в плоти и гул трансформаторов. Уриил почти не дышал. Не потому, что не хотел, а потому что легкие отказывались двигаться. Его тело больше не было телом. Местами — металл. Местами — пустота. Нити заменяли сосуды. И лишь где-то в глубине, под всеми слоями боли, страха и разрушения, еще теплилась крупица силы. Он больше не чувствовал боли. Или чувствовал всё сразу. Боль стала абсолютной. Фоном. Молитвой, которую он больше не мог произнести. Регенерация остановилась. Последняя. То, что всегда делало его ангелом, — исчезло. Его плоть больше не восстанавливалась. Разрезы оставались разрезами. Обрубки — обрубками. Вмятины от хирургических приборов больше не исчезали. Кожу заменили серые пластины, сращённые с костью. Лицо искажено, глаза — померкли, одного даже не было. Он выглядел... почти как сломанный механизм. Почти. Потому что сердце ещё билось. Слабо, но билось. Он всё ждал. Что вот-вот — конец. Что ещё одна выкачка, ещё один день — и всё. Падение. Последнее. И в этом, наверное, была бы милость. Но. Он не падал. Он всё ещё держался. Не поднимал головы, не смотрел в свет, не звал. Но жил. Выживал. И ждал. Даже не спасения. Просто... чего-то. Падёт ли он? — казалось, сама Башня спрашивала, вибрируя под весом генераторов. — Скоро, — отвечали тени. — Вот-вот, — вторили врачи, записывая очередные данные. — Уже почти, — говорил Джефф, с нажимом в голосе и скрипом перчаток. Но падения не было. Вместо этого в пустоте оставалась одна крошечная искра. Последняя. И пока она есть — конец ещё не настал. Даже если крыльев нет. Даже если нет тела. Даже если голос отнят. Даже если душа на излёте. Уриил всё ещё был. И был собой. Тишина снова заполнила пространство Вавелоновой башни. Уриил, кажется, уже не надеялся на ничто. Время, будто застыло, и его душа вместе с ним. Тело, превращённое в механизм, продолжало существовать, но не было ни боли, ни радости. Всё слилось в одну сплошную бесконечную тишину. Никто не приходил. Джефф был занят своими экспериментами, а остальные ученые давно забыли о нём, как о неудачном проекте, который не стоит внимания. И вот тогда, в самый момент, когда Уриил практически потерял всякую надежду, в воздухе снова возникло напряжение. Гавриил появился внезапно, как всегда — не весточка, не знак, а просто — его присутствие заполнило пространство с гнетущей силой. Уриил не поверил своим глазам, когда его взгляд, едва различимый, встретился с тёмной фигурой, что стояла перед ним. Слишком долго он был один, слишком долго ощущал себя пустым. И вот он снова здесь, Гавриил — этот темный ангел, который всё время был рядом, наблюдая за ним с усмешкой. Но что-то было другое в его ауре. Он был заинтересован. Может, даже заинтригован. Гавриил приблизился. Его ноги почти не касались земли, и его темная энергия всё сильнее проникала в пространство, выдавливая последние остатки воздуха из легких Уриила. Но тот уже не чувствовал того ужаса, который раньше парализовал его. Сейчас оставалась только усталость, боль, безразличие. Но Гавриил был другим. Его слова всё еще резали, но на этот раз они были не просто насмешливыми. В них сквозила какая-то тень… интереса? — Ты глупый, глупый ангел, — его голос был низким, сладким, но в нем скрывалась опасная горечь. — Ты правда думаешь, что ты спасешь людей? Ты веришь в них, как в Бога. В этих грязных, жалких людях, которые только и умеют, что выживать и разжигать войны. Ты считаешь, что все они достойны спасения? Что Бог снова приедет на землю и исправит все? — Гавриил усмехнулся. — Смешно. Смешно, ангел. Он присел рядом с ним, его тёмная аура накрыла всё вокруг. Гавриил наклонился ближе, его взгляд был как ледяной нож, пронизывающий Урила насквозь. — Ты слишком долго придерживался этой глупой идеи, — продолжал Гавриил, его голос стал почти шепотом. — Ты верил, что есть шанс. Верил, что люди могут измениться. А теперь ты что? Ты один. Совсем один. И никто не придет. Бог тебя покинул, ангел. Ты был слишком наивен. Уриил всё ещё не мог ответить, его усталые глаза были прикованы к Гавриилу. Он все ещё чувствовал этот странный, болезненно знакомый холод от его слов. Но было что-то большее — он не был сломлен, не был окончательно уничтожен. Он не знал почему, но его вера не исчезла. Она была настолько хрупкой, что даже сам Гавриил мог её раздавить своим дыханием, но она всё равно оставалась. Гавриил усмехнулся снова. Он видел, что ангел всё ещё верит, несмотря на всё. Несмотря на страдания. Несмотря на пытки. В его глазах всё ещё пылала искра. — Вот что меня удивляет, — продолжил Гавриил, его голос был всё более полон презрения. — Ты все ещё думаешь, что ты можешь изменить этот мир? Ты всё ещё веришь, что какой-то великодушный Бог существует, который снова даст шанс этим... существам? Смешно. Бог покинул землю, оставив тебя здесь, для этого. Это твоя судьба. Ты — его забытого ангела, который теперь должен сгореть в этом аду. Ты не хочешь понять, что ты, как и все они, — просто игрушка в руках судьбы. Он сделал паузу, внимательно рассматривая Урила. Его глаза потемнели, а сам он почти опустился на колени перед ангелом, заглядывая ему в лицо с неистовым интересом. — Но знаешь, если бы ты был умнее... — Гавриил улыбнулся, его глаза зажглись. — Если бы ты был умнее, я бы забрал тебя с этого места. Я бы вырвал тебя отсюда. Ибо ты… ты был бы интересен. Но теперь ты — всего лишь тень, ангел, который сам себя уничтожил своей глупостью. Он смотрел на Уриила, его взгляд был исполнен того странного сочетания сожаления и насмешки. И, казалось, что если бы Уриил мог бы что-то сделать, если бы он только был готов пожертвовать всем, он мог бы выйти из этой ловушки. — Ты хочешь, чтобы я тебя спас? — повторил Гавриил, его голос стал почти игривым. — Ты думаешь, что я могу что-то сделать для тебя? Ты заслуживаешь этого. Но ты сам принял свою судьбу, и я только смотрю, как ты медленно исчезаешь. Но в его глазах всё же была какая-то неясная искорка интереса. Он не спешил уходить, словно ждал ответа, словно проверял, насколько ещё Уриил будет сопротивляться. В его мире, полном боли и страха, это был последний тест для ангела. Уриил молчал. Он не мог сказать ни слова. Слова не имели значения. Но он всё ещё чувствовал в себе силу. Может быть, это была глупость, но он не мог покончить с этим. Не мог. Ведь в его глубине, даже в этом аду, ещё оставалась надежда. Гавриил встал, его тёмная энергия окутала всё вокруг, и он посмотрел на Урила как на игрушку, которой больше не интересно играть. Его слова звучали почти с презрением: — Ты и правда думаешь, что ты сможешь спастись? Тогда спаси себя сам. Я на это просто посмотрю. С этими словами он исчез, оставив Урила одного. Но тот не сдался. В его сердце ещё горела та слабая искра, которой хватало, чтобы держаться.

***

Тёмные дни неслись, как однообразное и безжалостное течение времени. Уриил чувствовал, как каждая минута превращалась в нескончаемую пытку, как его собственное существование растягивалось до предела — не для жизни, а для наблюдения. Он пытался держаться, пытался бороться, но его силы были истощены до последней капли. Ещё недавно в его душе горела слабая искра надежды, но теперь она угасала, как тусклый огонь, который не может согреть. Гавриил исчез, оставив лишь ту тёмную тень, которая плотно окутала ангела, словно паутина, не давая ни одного шанса вырваться. Казалось, что его тёмная аура следила за каждым его движением, и даже если Гавриил сам не был рядом, его присутствие было явным — постоянно давящее, невыносимое. Эти мысли, это осознание, что он всё равно наблюдает, мучили Урила ещё сильнее. И самое страшное — он не знал, был ли Гавриил всё это время рядом, или это его разум сходил с ума. Каждое утро, или что-то похожее на утро, когда темнота всё равно не уходила, Уриил просыпался, с трудом открывая глаза, чтобы увидеть холодные стены лаборатории, где снова начинались пытки. Но его сознание всё больше и больше отказывалось воспринимать реальность. Он больше не чувствовал боли так, как раньше. Теперь она стала частью его, его постоянной сущностью. Боль была единственным, что напоминало ему о жизни, но даже она скоро иссохла, как старое дерево, которое было выжжено до основания. И снова — вновь эти эксперименты, вновь доктора. Их холодные глаза, их бесконечные манипуляции с его телом. Каждый раз они вытаскивали из него новые страдания, всё больше и больше разрушая его физическое и душевное состояние. Но что хуже всего — это отчаяние, которое с каждым днём становилось всё более очевидным. Без сил, без надежды, без даже слабой поддержки — Уриил остался один. Он уже не знал, что искать, что чувствовать. Гавриил не вернулся. Эти сладкие, ядовито-горькие слова, которые когда-то заставляли его держаться, исчезли. Не было ничего, что могло бы его поддержать. Он был просто пустой оболочкой, и каждый новый эксперимент был его последним шагом в этом бесконечном лабиринте боли. Но в его голове не утихали крики — не его собственные, а других, тех, кто был до него, тех, кто страдал так же, как и он. Он не знал, что с ним случилось, не знал, что происходило с его разумом. Он не мог понять, где кончается реальность и начинается его воображение. Всё смешивалось, как вязкий туман, и он не мог различить, что на самом деле происходило, а что было просто видением, плодом его измученного разума. Доктор снова придумал что-то новое. Он был изобретателен в своих пытках, и Уриил это знал. Знал, что после каждого эксперимента, после каждого нового изощрённого способа забрать ещё немного его сущности, он не будет прежним. Он становился всё более механическим, всё менее ангелом, всё более… пустым. И вот, в один из таких дней, когда небо над ним казалось таким же тёмным, как и его душа, Уриил почувствовал, как его тело снова начинает рассыпаться. Но в этот раз не было сил, чтобы восстановиться. Он больше не мог верить, что когда-нибудь всё это закончится. Не было ни надежды, ни желания. Он знал, что пришёл его конец, что скоро он будет уничтожен — и может быть, это и было его судьбой. Молчание Гавриила, его исчезновение, стало для ангела таким же пытанием, как и сама боль. Эти сладкие слова, которые когда-то могли его немного подбодрить, теперь оставались только отголосками в памяти, теряющимися в темноте. Всё ушло. И в этой пустоте не было ничего, что могло бы его спасти. Он знал, что больше не может быть тем, кем был. Он не был ангелом, он был только обломками того, что когда-то было существом, стремящимся к свету. И теперь, в его тёмной клетке, в тени наблюдающих глаз, не было больше надежды. Только пустота. И когда доктор подошёл снова, когда его руки начали готовить очередной "эксперимент", Уриил не сопротивлялся. Он не мог. И, возможно, не хотел. Он больше не был ангелом. Гавриил вернулся в комнату, его шаги были тихими, но в воздухе всё равно ощущался его угрюмый, тяжёлый настрой. Вся его тёмная аура, словно облако, снова наполнила пространство, проникая в каждую щель. Он был не похож на того, кем был раньше — его белые и золотистые крылья исчезли, а на их месте осталась лишь тень, зловещая и безжалостная. Он подошёл к Уриилу, который лежал, без сил, в своём заключении. Телесно он выглядел почти как механическое устройство, лишь отголоски его былого существа ещё где-то в нём дремали, если бы только у него было достаточно сил, чтобы их проявить. — Я думал, ты уже мертв, — сказал Гавриил, его голос был тягучим и холодным, с лёгким оттенком насмешки. — Глупый птенчик. Он остановился рядом, его взгляд был невесёлым, но в нём всё равно читалась странная насмешка, как будто он и не ожидал, что ангел выдержит все эти страдания. Гавриил опустил руку на плечо Урила. Тот почувствовал её тепло, но оно не было тем, что могло бы его согреть. Это было почти как прикосновение к чему-то чуждому и холодному — тем самым, что привело его сюда. Но, тем не менее, в этом касании было что-то утешающее. Возможно, что-то из прошлого, когда это тепло могло бы означать заботу. Но теперь это было просто жестоким напоминанием о том, как всё изменилось. Он немного погладил Урила по плечу, как если бы пытался утешить, но его действия не имели ни сострадания, ни жалости. Всё было рассчитано, всё было обдумано, как всегда с Гавриилом. — Всё ещё пытаешься спасти грешников? — продолжил он, его тон был насмешливым, почти невыносимо грубым. — Может, вернёшься домой? Гавриил отстранился, его взгляд оставался холодным и проникающим. Он снова взглянул на Урила, словно изучал его с высоты своего многовекового существования, словно искал в нём какую-то слабость, что-то, что могло бы быть использовано в дальнейшем. Уриил сидел, почти не реагируя. Он не мог вернуться домой. Он уже не был тем, кем был раньше. Все его силы, вся его вера в человечество, в их спасение — всё это было выжжено. Боль, пытки, разочарования… они убили всё, что могло бы быть от ангела. И теперь он просто сидел, не зная, что делать, и его единственным желанием было — исчезнуть. Но Гавриил продолжал быть рядом, как напоминание о том, что его наказание ещё не закончилось. — Ты ведь знаешь, что спасать их — это бессмысленно, — сказал Гавриил, его голос теперь был мягче, но всё так же наполнен угрозой. — Ты уже доказал, что не можешь. Ты не нужен им. Ты ведь тоже это понимаешь, не так ли? Он внимательно смотрел на Урила, давая ему понять, что нет пути назад. Но в его глазах была ещё одна тень — тень того, что когда-то могло бы быть чем-то большим, чем просто манипуляцией. В этот момент Гавриил, казалось, ожидал ответа. Но Уриил не мог ответить. Все его слова, все его мысли, все его чувства исчезли в пустоте, оставшейся после многократных пыток и разочарований.