Часть 4

***

      Как же я ошибалась, думая, что как только этот человек покинет стены отделения, он больше никогда не попадёт в моё поле видимости. Тогда я ещё не знала, что Кривицкий, именно такой была фамилия моего случайного знакомого, вошёл в мою жизнь неожиданно, но прочно. Но обо всём по порядку… В кабинет заглянул Лазарев и немного замялся около двери, понимая, что я начну отчитывать его за Ивана Николаевича. Но я отпустила ситуацию, просто сказав, чтобы в следующий раз предупреждали, а то, что в коллективе взаимозаменяемость так это даже замечательно. Сейчас же меня больше беспокоил подстреленный.       — Что с огнестрелом? — я сделала паузу, пытаясь скрыть своё нетерпение.       — Кость не задета, пуля прошла навылет, рану ушили, — успокоил мой заместитель. — Нас с Нарочинской больше беспокоит его черепно-мозговая травма. Я вызывал её на консультацию.       «И так умом не блистал, а может вообще дураком стать», — непонятно, почему пронеслось в моей голове, и тут же я пресекла эти мысли, — «Ир, ну какой дурак, ты его вообще не знаешь».       — И что у нас с травмой? — Я взяла карту, протянутую мне Константином, но читать сразу не кинулась, хотя очень хотелось.       — Перелома костей черепа нет. В клинической картине наблюдается тошнота, рвота, головокружение, горизонтальный нистагм. По МРТ внутримозговая гематома до двух сантиметров. Следим за внутричерепной гипертензией. Пункция цереброспинальной жидкости имеет небольшую примесь эритроцитов. Сейчас в седьмой палате, как вы и сказали. Ведётся гипервентиляция лёгких и болюсное введение Маннитола. Нарочинская сегодня в ночь. Предложила перевести его к ним, — Лазарев нетерпеливо заёрзал на стуле. — Ирина Алексеевна, я пойду? Меня в операционной ждут.       — Да, да, конечно. Спасибо. С Нарочинской я сама поговорю, — быстро сказала я, и едва за хирургом закрылась дверь, уткнулась в карту, как будто бы от этих бумажек зависела не его жизнь, а моя.       «Кривицкий Геннадий Ильич, 50 лет. Прописка… Серьёзно? Израиль?! Еврей?! Образование — высшее. Ну с этим понятно. Место работы — безработный. А с этим какая-то ерунда…Вредных привычек не имеет. М-да… негусто. Значит, Геннадий Ильич», — я побарабанила пальцами по столу. Из карты мало что можно было вынести для себя, но я чувствовала, меня просто распирает от любопытства узнать больше об этом человеке. Хотелось встать и отправится в гости к пациенту. Но я сдержалась и для начала решила наведаться в нейрохирургию. Нарочинская тут же вызвалась забрать у нас пациента, ссылаясь на возраст и травму.       — Ирина Алексеевна, у него всё-таки возраст, кровопотеря и ушиб головного мозга. Гематома может нарастать, возможно, потребуется её вскрытие.       — Марина Владимировна, давайте сейчас его не будем трогать. Он получает адекватное лечение. Находится в отдельной палате. Полагаю, что лишняя суета ему сейчас не нужна. Я сегодня на смене, оставляю его у нас под свою ответственность. Завтра сделаем совместный обход и обсудим по показаниям. — Нарочинская кивнула в согласии и поспешила ответить на звонок, который буквально разрывал карман её халата. Мой же путь лежал в седьмую палату.       «Пора познакомиться поближе, господин Кривицкий». Но знакомство вновь пришлось отложить. Накачанный анальгезирующими средствами, препаратами с противорвотным действием, и веществами, улучшающими мозговое кровообращение, Геннадий Ильич сладко спал и никак не отреагировал на моё появление в его палате. Я посмотрела показания прикроватного монитора пациента. Спросила у медсестры, как давно он спит. Оказалось, уснул совсем недавно. Тем более делать мне около его кровати было нечего. На посту была опытная Татьяна, и я могла не волноваться, но всё же я предупредила, если с пациентом будут какие-то проблемы, немедленно доложить мне. После чего удалилась в свой кабинет, потому что помимо Кривицкого у меня ещё было чем заняться. Завтра я буду в разобранном состоянии, поэтому сегодня нужно сделать всё по максимуму.  

***

      До утра дожили довольно спокойно. Меня дёрнули всего на одну операцию, как сосудистого, чему я была рада, потому что удалось вздремнуть пару часов. Приведя себя в относительный порядок, насколько это было возможно в условиях нашего отделения, я поспешила на пятиминутку. В целом я знала, чем дышало отделение сегодня ночью, но порядок есть порядок. После неё была планёрка у главного. Здесь тоже обошлось без эксцессов. Главный даже поставил нас в пример по итогам прошлого месяца. Мелочь, а приятно. В приподнятом настроении я вернулась в отделение, надеясь спокойно попить кофе и съесть бутерброд с сыром, который нужно было спасать. Не успела я налить в чашку бодрящий напиток, как влетела моя драгоценная старшая сестра с очередными причитаниями и охами. Я устало закатила глаза, на что Фаина мало обратила внимание:       — Что у нас на этот раз, Фаина Игоревна?       — Ирина Алексеевна, ну это же кошмар!       — Где кошмар? — зная свою старшую, я не собиралась поддаваться панике и спокойно отхлебнула кофе.       — Ну этот из седьмой палаты. Наш подстреленный. Отказывается завтракать. Полчаса уже его уговариваем, он ни в какую, — она всплеснула руками от возмущения.       — И почему?       — Мы думали, у него аллергия на молочный белок. Говорит, нет никакой аллергии. И продолжает отказываться. Первый раз такого мужика вижу! Правильно вы сказали вчера, Ирина Алексеевна, инопланетянин какой-то. Вы бы поговорили с ним, Ирина Алексеевна. — Усова умоляюще посмотрела на меня.       — Хорошо. Сейчас допью кофе, и у нас будет обход с Нарочинской. Пусть пока ничего не есть. Возможно, это даже к лучшему. Могут быть дополнительные анализы, — задумчиво сказала я и торопливо сделала ещё один глоток утреннего напитка.       «Господи, что за противный мужик! То ложиться он не будет, то есть отказывается. Ну прости, дорогой, нет у нас жареной картошки с мясом и винишка за полторы тысячи. Кажется, за две недели он мне все мозги выгрызет. Может действительно его к Нарочинской перевести и пусть ей концерты устраивает. Не удивительно, что такого хорошего чуть папаша не пристрелил. Испортил такое замечательное утро, еврейская морда», — возмущение во мне клокотало, но всё же я допила свой кофе, нехотя дожевала подсохший бутерброд, после чего созвонилась с Мариной и отправилась к своему «соседу» по этажу. На моё появление в палате Кривицкий абсолютно никак не отреагировал. Как лежал, уставившись в потолок, так и продолжил.       — Доброе утро, Геннадий Ильич! — как можно спокойнее произнесла я.       — Доброе утро, Ирина…       — Алексеевна, — подсказала я.       — Алексеевна, — эхом повторил он.       — Как вы себя чувствуете? — я скосила глаза на монитор. Показатели порадовали.       — В пределах допустимого, — прозвучал его мягкий голос.       — Откуда вам известны эти пределы? — его фраза вызвала у меня едва скрываемую улыбку.       — Приходилось сталкиваться, — уклончиво ответил Кривицкий и спокойно добавил, — анализы я сдал. Завтракать отказался, потому что анализы взяты не в полном объёме. Я задохнулась от возмущения:       — Вы нам ещё указывать будете, как вам лечить?       — Я вам не указываю, я жду консультации специалиста.              — А я вам не специалист?       — Вы же ни нейрохирург, Ирина Алексеевна. Я видел результаты вчерашнего обследования. — Я смотрела на него и понимала, что не могу на него злиться, не могу возражать или спорить. Я вообще ничего не могу, пока он говорит. Его голос обладал какой-то до той поры мне неведомой силой. Он пленял, делал меня слабой и податливой. Мне вовсе не хотелось ругаться с ним, доказывая свою правоту. Мне хотелось лишь одно слушать его голос.       «Чёрт возьми, что происходит! Наваждение какое-то…».       — Для консультации сейчас подойдёт Нарочинская Марина Владимировна, нейрохирург.       — Нарочинская? Она не родственница профессора Нарочинского? — его вопрос застал меня врасплох.       — Не имею ни малейшего понятия. Вы слишком любопытны. Если вам так интересно, спросите у неё об этом сами.       — Всенепременно.       — А вот и она, — я указала на вошедшую в палату Марину.       — Доброе утро, Ирина Алексеевна!       — Доброе, Марина Владимировна! У нас тут Геннадий Ильич интересуется, не родственница ли вы профессора Нарочинского, — мне очень захотелось выставить Кривицкого не в лучшем свете. Марина улыбнулась и сказала:       — Я его дочь.       — Я так и подумал. Вы на него похожи. Пересекались с ним в Штатах, — ничуть не смутившись мой пациент вступил в беседу и начал живо докладывать о себе любимом по типу, льву в клетке не докладывают мяса, а в его случае лечат ни в полном объёме. Нарочинская подробно ответила на все его вопросы, кивала в согласии, что нужны дополнительные обследования, а я стояла и ничего не понимала.       «Откуда ты свалился на мою голову, Геннадий Ильич?». Марина осталась довольна от общения с пациентом, сказав, что она зря беспокоилась.       — Очень приятный и адекватный дядька. Кажется, он медик, — сказала Нарочинская, когда мы вышли из палаты. — Дополнительные анализы я написала. Вопрос с переводом отпадает. Прогресс в лечение налицо. Хорошего дня, Ирина Алексеевна. И она ушла, оставив меня со своими мыслями и полным непониманием того, что же мне делать с таким хорошим дядькой. Не в плане лечения, а вообще.

***

      Мой рабочий день двигался к завершению. Кривицкий больше не беспокоил. Ни меня, ни моих сотрудников. Но всё же я решила зайти к нему в палату перед уходом. Он полулежал в кровати и читал. На прикроватной тумбочке лежала стопка книг. Кто-то из моих уже притащил ему чтиво, чтобы он не скучал или не доставал своей болтовнёй. Хотя не думаю, что он с ними вёл душещипательные беседы.              — Как ваши дела?       — Ничего… понемногу. Я посмотрела, сколько он уже прочитал. Почти половину книги.       — Вам сейчас лучше поменьше напрягать глаза, — начала я. Он улыбнулся и почти шёпотом сказал:       — Я знаю. Я просто очень быстро читаю. А у вас нет ничего почитать. А то здесь, — он кивком указал на тумбочку, — сплошная клюква.       — К сожалению, нет, — также шёпотом ответила я и спросила, — а почему вы говорите так тихо?       — Не знаю, наверное, привык. Не люблю кричать.       — По вам не скажешь.       — Вы же поняли почему я вчера шумел. — Он медленно откинулся на подушки и сглотнул подкативший к горлу приступ тошноты.       — Да, конечно. Тошнит?       — Временами. — Прикрыл глаза, — Я могу позвонить?       — Какие проблемы? Звоните.       — Вы не поняли, у меня нет телефона. Я знаю, что вы сейчас обо мне думаете. Не мужик, а ходячая катастрофа. Я сам от всего этого в шоке. Ни документов, ни телефона, ни вещей, ни жилья. Приехал, называется, на родину, — его голос дрогнул.       — Возьмите телефон, — я протянула свой айфон, — Позвоните друзьям, родственникам.       — Шутите, какие друзья! Меня не было здесь тридцать лет. Мне только отцу позвонить. Я за него переживаю, — он начал набирать номер.       — Он вас чуть не убил, — я была удивлена.       — Вы не понимаете. Я сам отчасти виноват, — из телефона неслись гудки. Абонент не отвечал. Телефон был возвращён. — Спасибо. Когда вы собираетесь меня выписывать? Мне нужно к нему. Упрямый старый чёрт! Но я за него волнуюсь.       — Я понимаю. А мои родители умерли, — вдруг ляпнула я и осеклась.       — Сожалею, — ничуть не удивившись моему признанию, отреагировал он.       — Вы пробудете у нас две недели. У нас клинические рекомендации. Иначе страховая наложит штраф, — пояснила я.       — Может дневной стационар? — со слабой надеждой в голосе спросил он.       — К сожалению, у нас экстренная хирургия. — Я окончательно его расстроила. — А знаете, я вам завтра принесу свой старый мобильник. Сегодня куплю симку. Это, конечно, не айфон, но вы сможете звонить.       — Спасибо. Что же вы стоите? Вы же после ночи… — он подвинулся на кровати и освободил мне место. Я покрутила головой, как ни странно, стула в палате не наблюдалось. Он, заметив моё смятение, пояснил:       — У него ножка шаталась. Санитарка унесла. Наверное, чтобы починили. Да садитесь же. Я не кусаюсь. Я присела на край кровати, сама не понимала зачем. Говорить нам было не о чём. Но почему-то мне хотелось побыть рядом с ним хотя бы ещё несколько минут.       — Вы голодны?       — Честно?       — Конечно.       — Я понимаю, что сейчас ещё тот едок. Всё из-за тошноты. Но когда она отступает, съел бы целого барашка.       — Барашка вам нельзя.       — Я знаю. — В конце концов, он отложил книгу.       — Кто вы? Кто вы такой, Геннадий Ильич? — неожиданно для самой себя спросила я, перефразировав всем известный вопрос из «Одиноким предоставляется общежитие».       — Я? — он удивлённо уставился на меня, явно не ожидая подобного вопроса. Пожав плечами, Кривицкий усмехнулся и сказал: — Я ваша головная боль, Ирина Алексеевна.       — Ну а если серьёзно?       — Серьёзно? Что именно вас интересует? Социальный статус, профессия, семейное положение…       — Всё! — выпалила я и испугалась. Он рассмеялся:       — Всегда знал, что женщины любопытны. Ну всё так всё! Потом не жалуйтесь, — и взглянув на пустой стакан, стоя́щий на тумбочке, попросил, — я вам всё про себя, а вы мне самую малость — попить. А то подташнивать начинает.       — Да, конечно, — я схватила стакан и понеслась к кулеру. По дороге вспомнила, что в ординаторской у кого-то был лимон. Заскочила к врачам, мне, конечно, не отказали. Торжественно вручив воду с лимоном Кривицкому, я превратилась в слух. Он поблагодарил, отпив немного, поставил стакан на тумбочку и начал рассказывать:       — Я родился и рос в обычной советской семье. Папа — партработник, а мама — это мама.       — Ну не такая уж она и обычная, — перебила его я.       — Возможно, но маленьким я мало что об этом понимал. Окончил школу, поступил в медицинский. Выпустился с красным дипломом, начал работать. Потом мама серьёзно заболела. Оперировать взялись только в Израиле. Она еврейка, диаспора выбила ей квоту, помогла с визами. Нужно было срочно ехать с ней в Тель-Авив, я всё бросил и поехал. Отец нет. Он был до мозга кости коммунистом им и остался. Меня не простил, что я родину предал. Все объяснения, что я между ними как между молотом и наковальней не помогали.       — А что мама?       — Мама… семнадцать лет она умирала каждый день, занимаясь словесным шантажом. Она боялась меня потерять. А я не мог отказать ей в её прихотях. Так и жил, как меж двух огней.       — Разменная монета?       — Которая не разменивалась, — он впервые усмехнулся, как позже оказалось своей фирменной ухмылкой. — Ладно, о родителях. В Израиле я прошёл стажировку, продолжил учёбу. Стал челюстно-лицевым. От этих слов меня бросило в жар.       «Да ты ж, мой дорогой, как долго я тебя искала. Челюстно-лицевой! Господи, неужели повезло!». А Кривицкий тем временем продолжал:       — Защитил кандидатскую.       «Ну всё! Надо его брать, пока он тёпленький! Целый кандидат медицинских наук и у меня в отделении без дела!».       — Руководил клиникой, — посмотрев на мои округлившиеся глаза, он вновь усмехнулся, — Что непохож?       — Ну почему же. Очень даже похожи. Теперь всё сходится, — выдохнула я. Он вновь отпил воду и извинился:       — Извините, Ирина Алексеевна. Я вас задержал, да и сам устал, голова начинает кружиться. Но я отвечу на ваш немой вопрос. Я в разводе, у меня двое взрослых детей. Теперь, кажется, всё. — Он прикрыл глаза. Его длинные пушистые ресницы слегка подрагивая, отбрасывали тень на его бледное лицо. Он действительно устал. Я встала и ничего не говоря, направилась к выходу. В последнюю минуту я обернулась и спросила:       — Геннадий Ильич, какое ваше любимое блюдо?       — Пельмени, — на автомате ответил он и тут же, спохватившись, широко распахнул глаза, — даже не думайте их мне приносить. Мне сейчас нельзя. Вы же понимаете, да и готовить вам некогда. Лучше идите домой, Ирина Алексеевна. Отдыхайте.       — Хорошо. До завтра, Геннадий Ильич. — С этими словами я вышла из палаты и тихонько прикрыла дверь.  В этот момент со мной творилось что-то невероятное. Ещё утром я готова была прибить этого человека, а сейчас… я не знала, что со мной происходило. Такое со мной было впервые в жизни. Я хотела быть с этим человеком, хотя, по сути, абсолютно его не знала.