Часть 10

***

Мы выскочили на улицу, оставив папку с документами Кривицкого на комоде в прихожей. Из транспортной машины я дала указания готовить пациентку к операции.       — Когда возьмёте ассистентом, — поинтересовалась Дубровская. Я покосилась на Кривицкого, он сохранял олимпийское спокойствие:       — Ассистент будет со мной. Шевелитесь. Мы уже подъезжаем. — Ассистент никак не отреагировал на мои слова.       — Уже почти всё готово, Ирина Алексеевна. Ждём анестезиологов и вас, — заверила медсестра.

***

В предоперационную мы с Кривицким буквально влетели. Видок у моего протеже был ещё тот: тренировочные штаны и футболка. Было не до красоты и не до поиска подходящей робы. Ограничились одноразовым хирургическим костюмом. Войдя в операционную после обработки рук, я быстро представила его операционной команде:       — Знакомьтесь. Кривицкий Геннадий Ильич. Наш новый челюстно-лицевой. В ответ на представление Кривицкий лишь молча кивнул, и я видела, что его мало интересуют собравшиеся. Взглядом он уже изучал свой фронт работы. Зрелище было не для слабонервных. Сожитель полоснул свою даму сердца охотничьим ножом. Рассечение было глубоким, проходило через круговую мышцу левого глаза, через всю щёчную мышцу и захватывало круговую мышцу рта и обнажало верхнюю челюсть. У меня же было своё поле деятельности — проникающее ранение брюшной полости. И в этом были свои прелести. К счастью, не были повреждены жизненно важные органы, и мне лишь требовалось найти источник кровотечения, произведя ревизию петель кишечника, и ушить рану. Завершая наложение швов, я бросила взгляд на своего челюстно-лицевого. Работал он спокойно, чётко, изредка прося, промокнуть сухой салфеткой лоб и виски. В одноразовом костюме оператору работать действительно очень душно, и струйки пота невольно сами катятся по вискам, волосы становятся влажным, потеет шея. В случае Кривицкого пот застилал глаза, и нельзя было допустить, чтобы капли пота попали в открытую рану. Я перевела взгляд на руки Кривицкого и невольно залюбовалась. Его руки буквально порхали над лицом пациентки. Швы накладывались быстрыми и выверенными движениями. Прокол, вход иглы, выход… прокол, вход иглы, выход. Почувствовав на себе мой взгляд, он оторвался от раны и вопросительно посмотрел на меня. Я заметно подняла большой палец вверх, давая понять, что восхищаюсь его работой. Он улыбнулся мне глазами и вновь сделал прокол.       — Помочь? — поинтересовалась я, но он мгновенно отверг мою помощь и посоветовал:       — Узнайте лучше, Ирина Алексеевна, как там дела у Куликова. Здесь я сам закончу. Не знаю почему, я повиновалась его совету и покинула операционную, оставив Кривицкого наедине с анестезиологами и пациенткой. Куликов в соседней операционной заканчивал разбираться с множественными ножевыми.       — Вот так Ирина Алексеевна и бывает от большой любви. Кармен какая-то, честное слово! Скорую вызвал их друг, к которому приревновали. Ему тоже досталось, но не так. Домой уже свалил.              — А полиция?       — Так, он потому и свалил, что узнал о полиции. Сказал, что вертел их на одном месте. — После сказанного Куликов заржал, а я прикрыла глаза и подумала:       «Господи! Не было печали. Ещё и с этими разбираться». Куликов по непонятным мне причинам продолжал веселиться:       — Ирина Алексеевна, а вы бы смогли от большой любви семь ножевых нанести?       — К чему этот вопрос, Сергей Анатольевич?       — Просто интересно, что людьми движет.       — В их случаи алкоголь. Кому-то что-то почудилось, показалось с пьяных глаз.       — Ну я тоже выпиваю, но не кидаюсь же с ножами… Зная интригующий любовный треугольник своего подчинённого, я хмыкнула:       — У вас особый случай, Сергей Анатольевич. Вы с дамами разобраться не можете, а не с их мужчинами. Впрочем, хватит о прооперированных. Обоих в реанимацию. Я у себя. Нужно написать протокол операции. И вам советую тоже не тянуть. Отсрочка распространяется на ваши долги, а не на все карты.       — Я понял, уже иду. Только ещё один вопрос, как вы так быстро справились с лицом? — Куликов с интересом посмотрел на меня, ожидая ответа. В эту минуту из операционной вышел Кривицкий в своём уникальном прикиде, в футболке и трениках, и направился в противоположную от нас сторону:       — Геннадий Ильич, подойдите, — окликнула его я, и, дождавшись, когда он подойдёт к нам, представила его Куликову: — Кривицкий Геннадий Ильич, челюстно-лицевой хирург. Будет работать у нас. Глаза травматолога полезли на лоб:       — Серьёзно?       — Разве, похоже, что я шучу? — не поняла я его вопроса, и, обратившись к Кривицкому, осведомилась: — Как пациентка?       — Пока всё хорошо. Я доволен проведённой операцией. Буду… — он осёкся, — Ирина Алексеевна, нам нужно будет решить, кто из нас будет вести Воронову. По-хорошему должен я, но я ведь ещё не в штате. Не желая, продолжать разговор при Куликове, я ответила:       — Геннадий Ильич, спасибо за помощь. Завтра воскресенье, и больная будет под присмотром дежурных врачей реанимации, а в понедельник поговорим о создавшейся ситуации. Пока можете идти в палату и отдыхать.       — Рад был помочь, — быстро отреагировал челюстно-лицевой и, заметив появившуюся в коридоре Фаину, поспешил откланяться. Куликов продолжал таращиться на Кривицкого и ловить каждое наше слово. До меня донеслось:       — Фаина Игоревна, вы мне с одеждой не поможете? Я только что после операции вышел, а пижамы нет. Усова просто расцвела, пытаясь угодить будущему коллеге:       — Ой, Геннадий Ильич, не переживайте. Сейчас что-нибудь вам подберём. Может, вы в душ сходите?       — С удовольствием, — промурлыкал Кривицкий.       «Вот же бабник! Как будто бы я ему пижаму не нашла».

***

Я уже допечатывала протокол операции, когда в дверь кабинета постучал Куликов и тут же заскочил в кабинет, протягивая мне, написанную карту.       «Неслыханное дело! Не прошло и часа после операции!».       — Можно, Ирина Алексеевна?       — Уже зашли. Зачем спрашивать? — не отрываясь от монитора, проворчала я. Куликов приземлился в кресло напротив меня и не мудрствую лукаво, задал вопрос в лоб:       — Вы действительно собираетесь брать вот этого, — он мотнул головой в сторону палаты Кривицкого, — в наше отделение?       — Да, — спокойно ответила я, — даже больше, я его уже практически взяла.       — Да, вы что, Ирина Алексеевна! От него же все израильские больницы открестились. Он в Израиле никому не нужен. Под следствием больше года был, а вы его к нам берёте.       — Какое ещё следствие? — я недоумённо уставилась на подчинённого.       — Да об этом все знают! Там такое громкое дело было, его лишили всех званий, судебный процесс во всех соцсетях освещали. Он, когда со своим огнестрелом у нас появился, я сразу подумал, что сбежал из Израиля. А вы его, значит, решили подобрать.       — Знаете, что, Сергей Анатольевич! Я видела его в работе. И мне всё равно, что там писали. Ясно?       — Да лучше без челюстно-лицевого, чем такого. Зачем он нам?       — Вас вообще кто спрашивал? Это в вашей компетенции штат укомплектовывать? Может быть, поменяемся местами? Вы сядете на моё место, а я буду в ординаторской байки травить. Идите лучше работать и не суйте нос, куда не надо. За Куликовым захлопнулась дверь, но он заронил в меня зерно сомнения, и я, недолго думая, свернула электронную карту и открыла поисковик. До сегодняшнего дня я действительно не слышала о челюстно-лицевом хирурге из Израиля. Папка с его документами покоилась в моей квартире, сам Кривицкий не сказал о своём тёмном прошлом ни слова, а информация, которую вывалила на меня Всемирная паутина, требовала осмысления. Получалось, что Кривицкий сбежал из Израиля. Теперь становилось понятно, почему так воинственно был настроен против него отец. Статьи после автоперевода наперебой освещали скандал прошлого года, связанный с неудачной операцией. Комментарии не прибавляли оптимизма. Кривицкого не размазывал только ленивый, обвиняя его во всех смертных грехах. Однако каких-либо интервью, исповедальных монологов главного героя скандала не наблюдалось.

***

Вновь стук в дверь отвлёк меня от монитора.       — Войдите! — В кабинет никто не вошёл. — Да войдите уже! Я вышла из-за стола с намереньем посмотреть, кто в отделении такой скромный, как дверь распахнулась и перед моим взором предстал Кривицкий с полными руками еды.       — Извини, не мог открыть дверь, руки были заняты.       — Совершил налёт на продуктовую лавку? — съехидничала я.       — Частично, — поддакнул Геннадий и умоляюще посмотрел на меня, — ну, помоги же! Пора уже поесть. Только сейчас я вспомнила о пакете с омлетом, который мы прихватили из дома.       «Ну уж нет! Сначала пусть всё объяснит, а потом я ещё подумаю, стоит ли его кормить».       — Ир, ну в чём дело? Возьми, пожалуйста, хотя бы контейнер.       — На подоконник поставь и сядь. Мне нужно с тобой поговорить.       — Хорошо, — Кривицкий водрузил весь провиант на подоконник и улыбаясь, вальяжно расположился в кресле, в котором некоторое время назад сидел Куликов. Я развернула к нему ноутбук.       — Сейчас ты мне должен всё объяснить. Что это и почему ты молчал? Он мельком взглянул на экран и нахмурился:       — Я пытался тебе сказать, ты отмахнулась. Сама же сказала, что для тебя это неважно.       — Теперь это важно, Гена. И я тебя слушаю.       — Я должен оправдываться? — Он вопросительно посмотрел на меня. Затем поудобнее устроился в кресле и, уставившись на свои руки, начал нервно разминать ладонь большим пальцем другой руки. — Я не буду этого делать. Это не было даже врачебной ошибкой. Это было противостоянием сильных мира сего и обслуги. Именно так. Именно так они считают. Я не сделал ничего дурного или преднамеренного. Жене министра не понравился конечный результат ринопластики и больше ничего.       — Но от тебя открестились все клиники Израиля. Были какие-то осложнения после операции?       — Никаких осложнений. Операция прошла идеально. Штейран выписалась из клиники с прекрасным результатом и была более чем довольна. Всё началось спустя две недели как гром среди ясного неба. Ей разонравился её нос. А если честно, он не понравился её богатым подружкам. Что я мог сделать против богатых и влиятельных?       — Опровержение дать.       — Смешно. Это тебе не Россия. И это были власть имущие. Я был для них никто. Они лишь указали мне моё место.       — Но тебя не посадили.       — Было бы за что, посадили. Не волнуйся. Они бы своего не упустили. И без того сделали достаточно. За это время, что шло разбирательство, мой мир рухнул. Я лишился клиники, она ушла практически с молотка за какие-то копейки, потому что мне нужно было платить адвокату. Я не мог работать, потому что был наложен запрет на мою медицинскую практику.       — Ушла жена?       — Нет. Мы расстались гораздо раньше. Я мало уделял времени семье. Работа забирала всё. Теперь я понимаю, каким дураком был. Если бы у меня был крепкий тыл, возможно, ничего этого не было. Но я остался один. Ни семьи, ни друзей… никого. А один в поле, как известно, и это я на себе прочувствовал, не воин. И никому никогда такого не пожелаю.       — Какая жалостливая история. Только Сети пишут об обратном.       — Я знаю. Через неделю, как всё это началось, я перестал заходить в интернет и что-либо читать. — Он сцепил пальцы рук и посмотрел на меня, — Я не собираюсь сейчас бить себя в грудь и уверять тебя, что я ангел.       — И всё-таки адвокат вытащил тебя из этого дерьма?       — Да, за мои деньги. Я отдал ему всё, что у меня было. И теперь я нищий хирург, не имеющий работы. Хотя все регалии мне вернули, но легче от этого мне не стало. За душой у меня ничего. Парадокс, но я нищий еврей, — он горько усмехнулся и вернул мой ноут в начальное положение, где с экрана на меня смотрела его фотография в полном расцвете сил.       — У тебя гражданство Израиля? — побарабанив пальцами по столу, спросила я.       — И российское тоже. Мои документы в порядке, за это можешь не переживать.       — Я не могу сейчас их посмотреть. Мы забыли их дома на комоде, — напомнила я.       — Понятно. Но решать в любом случае тебе. Как скажешь, так и будет. — Он встал, — Ладно, я пойду в палату. Не хочу давить на тебя. Я захлопнула крышку ноута.       — Сначала надо поесть, и тебе нужно описать ход операции.       — Но я не сотрудник отделения. Я не могу.       — В истории я напишу всё сама, но ты должен черновик написать или надиктовать.       — Я могу напечатать, — он накрыл своей ладонью мою руку и признался, — Если сейчас не поедим, у меня будет голодный обморок.