Часть 11

***

      Толком поесть вновь не удалось, вечер субботы переставал быть томным. В самый неподходящий момент, а точнее, как раз тогда, когда я отправила в рот первый кусок многострадального омлета, привезли автодорожку, и Кривицкий, забрасывая на ходу остатки своей порции, вызвался помочь ещё раз. Я не намеревалась так жёстко его эксплуатировать, но пришлось. Пассажир «Тойоты» был не пристёгнут и вылетел через лобовое стекло. Состояние было крайне тяжёлым, но всё же нам удалось отложить его смерть. В операционной Куликов всем своим видом показывал, что недоволен присутствием третьего хирурга, но молчал. Возможно, травматолог был бы и рад что-то сказать против, но прицепиться к работе Кривицкого он не мог. Изредка посматривая на работу будущего члена нашего отделения, я всё больше и больше укреплялась в убеждении, что еврейский товарищ свалился в обморок в приёмном отделении моей первой хирургии как нельзя кстати. Мне послали его боги. Уж не знаю наши или еврейские, но кто-то из них точно услышал мои молитвы. Он действительно был профессионалом с большой буквы. Я не хотела брать в отделение молодого специалиста по одной причине: вкладывать в него придётся уйму времени и сил, а какой будет отдача ещё не известно. А Кривицкого не надо было учить. Он был слишком хорош, чтобы его чему-то учить. Просто до неприличия. Единственная закавыка случилась, когда, завершив свою работу, он не предложил помощи нам с Куликовым, а коротко доложив, что он закончил, покинул операционную. Мой травматолог многозначительно взглянул на меня, но я рявкнула:       — Работаем, — решив, что этот момент я обязательно поставлю челюстно-лицевому на вид. Всё же у нас командная работа, а не каждый сам по себе.

***

      Вышли из операционной мы около полуночи. Спать хотелось адски, глаза слипались и налитые свинцом ноги от долгого стояния передвигались с трудом. Но я решила не откладывать до утра и зайти к Кривицкому. Нужно было объяснить ему, что он будет работать не в Израиле, где он был царь и бог, пока не свергли, а в России, и у нас такие выкрутасы, как самовольный уход из операционной, не приняты. И сразу расставить все точки на «i», чтобы привыкал к осознанию того, что он всего лишь рядовой хирург и не более. Я решительно направилась в седьмую палату, однако, как только я подошла к двери, передо мной возникла медсестра Татьяна.       — Ирина Алексеевна, он спит, — с виноватыми нотками в голосе выдавила она, — ему после операции плохо было. Я капельницу ему прокапала и всё, что он написал, ввела.       — Не поняла? — меня захлестнуло возмущение. — В смысле, что он написал? Почему мне не доложили? Что за самоуправство? Объяснительную мне на стол… сейчас же. Распоясались вконец. То с операционной уходит, то сам себе лечения назначает, — шипела я. Татьяна робко заметила:       — Ирина Алексеевна, вы же были в операционной. Он сказал, что сам вам всё объяснит.       — Да куда он денется! Как миленький всё объяснит. Выпишу завтра же с нарушением режима! — Я негодовала. «Ещё ни дня не проработал в отделении, а уже свои порядки устанавливает! Не выйдет у тебя ничего! Лучше без челюстно-лицевого останусь, чем такой головняк к себе в отделение брать!».       — Покажи, что он там понаписал, — потребовала я.       — Вот. — Таня протянула мне исписанный лист врачебных назначений и, немного замешкавшись, вытащила из папки на посту ещё несколько листов. — И ещё вот. Геннадий Ильич сказал, это тоже вам предать, это ход операций. Он всё написал. Я с недоверием взяла протянутые листы.       «Ну и подчерк! Он же нечитабельный! Как я должна это разобрать? Поиздеваться и здесь решил. Напечатает он, умник!», — внутри меня всё бушевало. Злость на Кривицкого парализовало моё сознание. Со психа хотелось смять исписанные корявыми буквами листы и выбросить их в рядом стоящую корзину для мусора. Мозг отказывался думать, но вместе с тем еврейские выверты заставили меня проснуться. Спать уже не хотелось. Мне стало интересно посмотреть на эту наглую морду и послушать, что он будет блеять на этот раз. Во мне всё больше укреплялось желание послать его ко всем чертям и вновь оставить место челюстно-лицевого вакантным. Я бросила листы на стойку и тоном, не требующим возражений, произнесла:       — Пишите объяснительную, пока я буду осматривать больного, — и, не дождавшись ответа медсестры, я просочилась за дверь седьмой палаты.

***

      Кривицкий спал на боку, повернувшись лицом к двери палаты. Ночник освещал палату приглушённым светом, отбрасывая мягкие тени на его лицо. Спал Геннадий как-то поверхностно, тревожно и неспокойно, как будто и во сне переживал свои, ведомые только ему, проблемы. Его простреленная рука, на которой красовалась чистая повязка, покоилась на подушке, и я не могла не заметить, как он периодически сжимает и разжимает пальцы. Я подошла вплотную к кровати, и в какой-то момент его рука рефлекторно резко дёрнулась и, испугавшись от неожиданности, я вскрикнула, но тут же постаралась взять себя в руки, понимая, что не могу разбудить моего горе-пациента. Я хотела тихо покинуть палату и перенести разговор на утро, но было поздно. Кривицкий схватил меня за запястье и, не открывая глаз, пробормотал сонным голосом:       — Никого не ругай. Я сделал всё сам.       — Ну, давай выгораживай ещё, — тут же отреагировала его, не пытаясь скрыть своего раздражения.       — Не злись, Ирина Алексеевна. Тебе не идёт, — с иронией заметил он.       — Какое твоё дело, что мне идёт, а что нет? — я уже не скрывала своей злости.       — Ты хотела мне повязку поменять? Мне уже поменяли, — абсолютно не обращая внимания на мои возмущения, доложил он.       — Вижу. Фаина расстаралась? — поддела я.       — Почему она так тебя раздражает? — неожиданно поинтересовался Кривицкий.       — С чего взял? Меня раздражает, как ты с ней миндальничаешь, — выпалила я, понимая, что не смогла удержаться от колкости.       — За версту несёт! — парировал он, явно не собираясь уступать.       — Глупости. И это попахивает ревностью с твоей стороны, — стараясь быть безразличным, заметил он.       — Было бы к кому! — уступать ему я не собиралась.       — Если Фаина тебе не конкурентка, то откуда столько агрессии в её сторону? — Вопрос застал меня врасплох.       — Отвали! — вырвалось у меня. Желания обсуждать эту тему дальше у меня не было.       — Я так и думал. Самое простое — уйти от ответа, — похоже, он просто забил на моё желание.       — Кажется, именно этим ты сейчас занимаешься, — уела я, давая понять, что в сегодняшней ситуации ему лучше посмотреть на себя, а не делать какие-то выводы по поводу моих взаимоотношений с Усовой. Но Кривицкий решил свернуть наш разговор окончательно:       — Иди спать, Ирина Алексеевна.       — Не указывай! — огрызнулась я, понимая, что этот словесный батл я ему проиграла. И он вновь удивил:       — Тогда присядь, если сама не спишь и мне не даёшь, — в тихом голосе прозвучала настойчивость. Я, та, которая ещё пару минут назад была готова стереть его в порошок, выплеснуть на него своё негодование, безропотно села на край его кровати и тихо спросила:       — Как ты? Он тронул губами мою руку:       — Уже нормально. В операционной думал, не вывезу. Мутить начало и голова…       — Завтра тебя Нарочинская посмотрит. Спокойной ночи, моя головная боль. — я, погладив его волосы свободной рукой, поддалась вперёд, желая получить от него самую малость — нежный поцелуй. Кривицкий мгновенно угадал моё желание. Он прижал мне к себе и поцеловал. Поцелуй был неторопливым и дурманящим, вызывающим желание. Хотелось, чтобы он вновь коснулся моего обнажённого тела, моей разгорячённой кожи, моих эрогенных зон своими тёплыми и ненасытными губами, чтобы время остановилось и это мгновение длилось вечно. Но он подарил лишь поцелуй в губы, затем, отстранившись, прошептал:       — Тебе нужно хотя бы немного поспать. Иди. «Что же мне с ним делать? Он слишком хорош… Что со мной происходит? Какое-то безумие! Но я же не кролик для удава. Почему я ничего не могу ему сказать? Может быть, он владеет гипнозом? Ир, уймись. Переспишь ещё пару раз с мужиком, — думала я, пристраиваясь на диванчике в своём кабинете. — Голод уймёшь, и всё закончится. И у него, и у тебя». Но мысли лишь путались в моём сонном мозгу и не приносили нужного решения на один-единственный вопрос, терзавший меня вопрос, и не дававший покоя: как мне поступить с Кривицким?