Часть 13

***

      Сквозь паутину сладкого сна, которая крепко держала меня в своих объятьях, я услышала резкие звуки звонка, а затем настойчивый стук в двери моей квартиры. Кое-как разлепив глаза, по инерции я поплелась к двери. Сознание, находясь в полудрёме, привело к неоправданному действию. Не поинтересовавшись, кто этот смельчак, который долбится в мою квартиру, я распахнула двери и… В тот момент первым желанием было окончательно проснуться, потому что подобное могло происходить только во сне. Вторым — захлопнуть дверь и вновь отправиться спать, уткнувшись в манящую подушку. Но вместо всего этого из меня невольно вырвался возглас:       — О Господи! Кривицкий, какого чёрта! Зачем ты сбежал?! Еврейское чудо во всей красе предстало перед моими очами. На нём были незаменимые треники и футболка с английской плохо читаемой надписью, а больничные тапочки на ногах завершали потрясающий облик Геннадия. В ту минуту он совершенно не походил на приличного хирурга с хорошей репутацией, а действительно вызывал опасения и первое, что приходило на ум — подопечный дурки сбежал из-под усиленной охраны. Я резко захлопнула дверь перед его выдающимся носом, но Кривицкий даже не подумал убраться восвояси. Он вновь забарабанил в дверь с каким-то ненормальным криком:       — Ира, открой! Ты там нужна! Пришлось открыть, чтобы избежать нежелательного внимания со стороны соседей. Им знать о ненормальном еврейском хирурге было совсем необязательно. Я буквально втащила Кривицкого в прихожую, ухватив его за футболку, и тут же захлопнула дверь.       — Ты что орёшь? Совсем с ума сошёл? — Хотелось хорошенько треснуть по его седой башке, чтобы наконец-то до этого настырного мужика дошли мои слова, но я сдержалась.       — Ир, дай сказать. — Он ничуть не возражал против моей реакции, лишь умоляюще смотрел на меня.       — Ну, что ещё? Опять твой папаша? Он кашлянул в кулак, стараясь успокоить связки, и приглушённым голосом выдал:       — Ир, до тебя дозвониться не могут. У нас… у вас взрыв бытового газа, пострадавших много. Нина ничего не успевает. Я смотрела на него, не моргая, и не понимала, почему именно он влез во всё это.       — Где остальные хирурги? — спросила я, пытаясь собраться с мыслями.       — Смена уже в операционных. Остальных Дубровская обзванивает. Но ты же понимаешь, воскресенье… Ир, собирайся, пожалуйста. Я не могу на операцию без сосудистого пойти, поэтому приехал. Машина внизу, нас ждут.       — Почему приехал? Можно было позвони… — И тут до меня дошло: я отключила свой телефон, послав всё к чёрту, когда отправилась спать. — Извини. Я сейчас.       — Ничего. — Раздалось за моей спиной. Кривицкий был в своём репертуаре и тихо спросил: — Ты хоть немного отдохнула?       — Повторяю ещё раз, если не дошло. Не лезь куда не следует. Уяснил? — Мой указательный палец воткнулся в странную букву Q на его футболке. Он, молча кивнув, отстранил мою руку. — И запомни, я ещё не решила, что с тобой делать. Поэтому никакого нашего отделения для тебя не существует.       — Но ты же представила меня в операционной, как нового челюстно-лицевого?       — Ты забыл, что было после той операции? Напомнить? Я быстро запихнула ногу в кроссовку, и, потянувшись за обувной ложкой, на какую-то долю секунды я потеряла равновесие. Моя рука упёрлась в грудь Кривицкого. Он сразу поддержал:       — Осторожно. Я тут же отдёрнула руку, но на мгновение наши взгляды встретились. Между нами вновь пробежал знакомый разряд, но он подал мне ложку и, открыв входную дверь, произнёс:       — Я жду в машине. Наши сложности никому не интересны. Коллеги — значит, коллеги. С личным не получилось, забыли.       — Я не… — Я открыла рот, но он не оставил мне шанса произнести что-то в ответ. Захлопнувшаяся дверь была как щелчок по носу. Она дала понять, что разговор на тему наших личных отношений закончился. Но странно было то, что я не ожидала, такого поворота событий. Я никак не могла предположить, что он так быстро сдастся. В глубине души я думала, что он будет убеждать меня подумать о том, что времени с начала нашего знакомства прошло слишком мало, и что я его абсолютно не знаю. И он, действительно, был бы прав. Но вместо этого он не стал со мной спорить, уговаривать и задабривать. Он просто убрал от себя мою руку и скрылся за закрывшейся дверью.

***

      В транспортной машине мы ехали молча, поездку сопровождали лишь шум мотора и клаксоны на дороге, оповещающие о пробках. Усевшись поудобнее рядом с Кривицким, который казался погруженным в свои мысли, я уткнулась в свой телефон, пытаясь освободить его от тонн недоставленных сообщений и пропущенных звонков. Мой коллега неожиданно нарушил тишину своим тихим голосом:       — Ирина Алексеевна, позвоните Нине, скажите, что мы в пути.       — Без те… вас, Геннадий Ильич, я знаю, что мне делать, — отрезала я, сдерживая желание ухватиться за его плечо и прижаться к нему щекой, чтобы почувствовать тепло, исходившее от этого мужчины. Спокойствие и невозмутимость Кривицкого лишь подстёгивала моё внутреннее напряжение. Не обращая внимание на моё замечание, он отстранённо произнёс:       — Благодарю.       — За что? — недоумённо переспросила я, не понимая, о чём идёт речь.       — Спасибо за обед, — обронил он, не глядя на меня.       — А это…, — в подсознании выскочил заказ, который я сделала для него перед сном. — Не за что.       — Я правда опять не успел пообедать, — хихикнул он.       — Почему? — поинтересовалась я. По-моему, имея такой аппетит, уничтожить запас фастфуда ему ничто не мешало.       — Иван Николаевич пригласил позавтракать с ними. Когда доставили заказ, я был сытым, а потом была капельница, после которой я уснул. Проснулся от шума и беготни в отделении. Дальше вы знаете, — он затих и помедлил, прежде чем спросить: — Ирина Алексеевна, а вы поели?       — Геннадий Ильич, я же уже вам всё сказала. Что у вас за потребность меня опекать? Я в этом не нуждаюсь! — во мне вспыхнуло раздражение, хотя оно смешивалось с приятным волнением из-за его заботы.       — Вы же меня тоже опекаете, — вежливо заметил он.       — Я? Едва заметная улыбка коснулась его тонких губ, и он, борясь с ней, попытался сохранить серьёзный вид, но этого не получилось. Наклонившись ко мне ещё ближе, он зашептал на ухо:       — Конечно. Почему вы боитесь, Ирина Алексеевна? Полагаю, что это из-за вашего бывшего мужа. Он сделал вам настолько больно, что вы шарахаетесь от меня, как от прокажённого. Но ведь я не он.       — Все вы козлы! — выпалила я не раздумывая.       — Степень козлистости только разная. Я знаю, — Кривицкий вновь усмехнулся.       — Вот вы сами почему развелись? Я даже знаю, что вы скажете, мол, жена плохая была, — я попыталась вытащить его на откровенность.       — Нет. Моя жена была хорошая женщина. Я никогда не скажу о ней плохо, — спокойно ответил он, не отреагировав на мою провокацию.       — Вот даже как… — Его откровенность меня удивила.       — Да вот так! Я знаю, что вы сейчас думаете. Что можно ждать от мужика, который при мне хвалит другую женщину. Но если бы я начал её поливать грязью, вы бы подумали обо мне ещё хуже. Согласитесь?       — Так какая была ваша жена? — Я никогда не считала себя любопытной в подобных вопросах, но в тот момент мне хотелось выяснить детали его личной жизни. И неважно, что я сказала ему, чтобы он не лез в мою личную жизнь.       — Я же сказал, хорошая. Она родила мне двоих прекрасных детей, — в его голосе проявилась теплота. — Уже за это я всегда буду её уважать. Я сам виноват в разводе. Я был женат на своей работе. Вот также как вы.       — Я не замужем за работой, — раздражённо ответила я, желая оградить себя от его наблюдений.       — Действительно? А мне кажется, что вы даже с ней венчаны. Вы не замечаете, как бесконечно говорите: моё отделение, мой Склиф, моя работа, мои врачи, — заметил он, тонко подметив мою одержимость.       — Вы психотерапевт? — Он вновь переступил границу, которую я запретила ему пересекать.       — Нет, — он с улыбкой мотнул головой.       — Вот и заткнитесь, — разговор вновь становился слишком личным, а я не намерена была с этим мириться. Потеплевшая на какое-то время атмосфера вновь стала напряжённой.       — Уже. — И Кривицкий, сев полубоком, отвернулся к окну, оставив меня наедине со своими мыслями. Знал бы он, что несмотря на то, что его точные, тонкие замечания меня бесят и злят, но я была благодарна ему, что он говорит со мной на эти темы, потому что после развода с Павловым, я не говорила о своих проблемах ни с кем. Просто, потому что было не с кем.

***

      Мы прошли с ним через три операции. Последняя была крайне тяжёлой для всех нас. Спасти парнишку не удалось. Массивная кровопотеря, переломанная грудная клетка, пробитые лёгкие… мы надеялись на чудо, но оно не случилось. К вечеру с дачи приехали Брагины, и мы с Кривицким передали им свою операционную. Приближаясь к двери своего кабинета, я чувствовала дикую усталость от всего, что на меня навалилось за эту непростую неделю. Кривицкий молча шагал рядом, но мне было спокойно, что он рядом. На операциях он был шикарен, но, как и пообещал, молчал, оставив всё, что было, между нами, за пределами операционной. Лишь чёткие команды медсестре и вопросы анестезиологу — не более того. Признаюсь, мне давно не было на операциях так легко оперировать с коллегами, как работалось с ним. Он понимал меня с полувзгляда, с едва уловимого жеста, и это меня удивляло. Он был новичком в стенах Склифа, но быстро влился в безумный ритм отделения и показал себя настоящим профессионалом. Мы поравнялись с дверью моего кабинета:       — Спасибо за помощь, — искренне поблагодарила я, чувствуя, что сейчас мои слова для него очень важны.       — Обращайтесь, — улыбнулся он, и его тёплая улыбка вновь вызвала у меня волну симпатии. Он пошёл в палату, а я осталась стоять и смотреть ему вслед. Как будто чувствуя спиной мой взгляд, он вдруг притормозил и вернулся. Подойдя ко мне вплотную, Кривицкий впился в меня своими глазами, как будто хотел считать мои мысли. Его взгляд обжигал и впивался, он вселял одновременно и смятение, и желание, которому невозможно было противостоять.       — Завтра уже понедельник, Ирина Алексеевна, — произнёс он, и в его голосе я услышала нотки настойчивости. — Каков ваш вердикт? Я в штате?       — Это сейчас так важно? — я постаралась сохранить спокойствие, но мой голос предательски дрогнул.       — Для меня, да, — его глаза сверкнули.       — А больше для тебя ничего не важно? — моё сердце предательски забилось ещё сильнее. Мне казалось, что Кривицкий слышит его удары.       — Ты запретила мне об этом говорить, — напомнил он. Его тихий голос вновь обволакивал моё сознание, заполняя меня непередаваемой нежностью.       — И ты послушал? — почти шёпотом спросила я, чувствуя, как слабеют ноги от его мимолётного прикосновения к моему лицу. Устоять перед обаянием, которое исходило от него, я была просто не в силах. Его взгляд, его прикосновения вызывали во мне бурю эмоций.       — Если женщина просит, я не могу идти наперекор её просьбе, — признаваясь в этом, его голос стал ещё более интимным, и он настолько приблизился ко мне, что слова прозвучали с неподдельной искренностью, в которой не было и капли лукавства.       — Я прошу… давай поужинаем, — выдохнула я, теряя последние остатки разума. — Не хочу домой.       — А я не хочу есть один, — отозвался он, словно заранее знал о моём желании и, уловив момент, коснулся губами моих губ, что стало для меня таким желанным намёком на предстоящий ужин, пусть даже в моём кабинете, который вновь неожиданно для нас обоих становился эпицентром нашего притяжения и вероятной близости.