Часть 16

***

      Казалось, в понедельник у заведующей отделением, тем более опоздавшей, работы более чем достаточно. И я должна была разрываться между бумажной канителью, руководством отделения и операционными. По понедельникам у меня была тотальная нехватка времени, и как результат, я уходила из Склифа намного позднее положенных по графику часов. Но к удивлению, сегодняшний первый рабочий день недели отличался. Во-первых, я опоздала, что было непозволительной роскошью. Во-вторых, день проходил в довольно спокойном режиме. В кабинет не ломились родственники пациентов, ругаясь и обещая написать на нас очередную жалобу, и не влетала на всех парусах моя идиосинкразия, Фаина Игоревна, возвещая о том, что в нашем прекрасном отделении очередное ЧП. Стационарный телефон отвлёк своей трелью меня сносное количество раз. Я быстро разобралась с ежедневной рутиной и открыла папку с историями своих пациентов. Их было немного. В основном я брала дежурства в отделении, чтобы разгрузить коллег, но не вела больных. Больше консультировала, как сосудистый хирург. Вот и сейчас в папке было лишь несколько историй пациентов, у которых я хотела отследить динамику и посмотреть анализы, чтобы при необходимости скорректировать лечение. Вела я лишь троих больных, одним из которых был Кривицкий. Его карту я отложила в сторону, оставляя напоследок. Я даже не могла сказать, что вела его как больного. Если не считать пары капельниц, перевязки и заглядываний в его палату, положа руку на сердце, я должна была признаться самой себе, что пациент лечил себя сам. Именно поэтому он мог подождать с моим визитом к нему. Я заглянула в ЕМИАС на своём ноутбуке, чтобы оценить его шансы на ближайшую выписку. Результаты анализов были, и меня они порадовали, а заключения по обследованиям не наблюдалось.       «Ладно, подожду. И вообще, с какой радости я к нему пойду опять? Уже была, хватило. Сам придёт. Ни мне же за него заявление писать!», — с этими мыслями я захлопнула папку с оставшимися историями и отправилась к другим пациентам, которые, в отличие от Геннадия Ильича, не имели кандидатской степени в медицине и право лечить предоставляли нам, медикам первой хирургии.

***

      По возвращении с обхода и раздачи ценных указаний подчинённым (как же без них!), я обнаружила, что под дверью моего кабинета, подпирая здоровым плечом стену, стоит, скрестив руки на груди, мой последний пациент.

«Интересно, и как давно стоит? Где-то я читала, что если правая рука лежит сверху, значит, доминирует левое полушарие мозга, а если левая, то доминирует правое. Или наоборот… Хмм, забыла. Надо будет посмотреть. Ир, да какая тебе разница, что у него доминирует? Левое…правое… Нет всё-таки, наверное, левое. Так. Стоп! Меньше всего тебя волновало, что доминирует у Павлова, а у этого уже и руки рассмотрела. Да, что-то это напрягает. А что такого? Руки у него действительно красивые и ухоженные… Опять какие-то мысли ненормальные».

Кривицкий отлепился от стены и потёр, вероятно, затёкшее плечо.

«Наверное, надо поставить около кабинета пару стульев. А то так кто-нибудь на костылях придёт и будет стены подпирать. Нужно обязательно донести до старшей, пусть выполняет».  

      — Ирина Алексеевна, мы не уточнили, когда мне подойти насчёт заявления, и я решил сам прийти, — начал предельно вежливо объясняться хирург, провожая взглядом проходящих мимо нас интернов.       — Да, Геннадий Ильич, хорошо, что вы сами подошли. Понедельник, вы же понимаете, — я ответила в такт ему и вставила ключ в замочную скважину. Попыталась открыть дверь. Попытка оказалась неудачной. Я попробовала ещё раз. Дохлый номер. Ключ не проворачивался! Я дёрнула ручку двери и попробовала ещё раз, предварительно сунув в руки Кривицкого папку с историями:       — Подержите! Он принял папку и продолжил следить за моими безуспешными попытками. Я чувствовала, как он буравит взглядом мой затылок, и понимала, что про себя он сейчас ржёт надо мной, но сдаваться не хотела. В конце концов, он подошёл ко мне вплотную, положил свою ладонь на мою руку и спокойно произнёс:       — Позвольте, я помогу.

«А я только подумала о его руках...».

В тот момент, когда он прикоснулся к моей кисти, я вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула руку. Медленно повернула голову, и наши глаза встретились. Его взгляд был спокойным и дружелюбным. Он протянул мне папку, и взяв её, я предоставила Кривицкому полную свободу действий. Он вытащил ключ из замка, покрутил его в руках, затем осмотрел сам замок.

«Ну, да, специалист. Видала я таких. Слесаря надо вызывать, что тут думать. Типа сейчас откроет!».

Кривицкий вновь вставил ключ, и как мне показалось, он приподнял дверь, держа её за ручку, и замок, издав знакомый, характерный щелчок, открылся. Открыв дверь, он несколько раз прокрутил ключ, следя за ходом замка, после чего извлёк его и отдал мне со словами:       — Язычок в замке западает. Технический работник у вас есть?       — Спасибо. Но дальше уже не ваша забота. — Я тут же пресекла его попытку командовать мной, — Проходите. Он поблагодарил и зашёл в кабинет после меня. Положив чистый лист и ручку напротив себя, я указала на стул.       — Садитесь и пишите. Как писать, надеюсь, знаете.       — Если честно, понятия не имею. Продиктуй, пожалуйста.       — Продиктуйте, — быстро поправила я и добавила, — субординацию соблюдаем, Геннадий Ильич.       — Соблюдаем, Ирина Алексеевна, — кивнул Кривицкий и усмехнулся, чем вызвал во мне очередной протест.       — Не вижу ничего смешного, Геннадий Ильич. Вы мой подчинённый, так будьте любезны в стенах этого кабинета подчиняться.       — Конечно, конечно. Разве я спорю. Я всё понял, Ирина Алексеевна. Вы начальник, я подчинённый. Только… Он хотел сказать что-то ещё, но я тут же его прервала:       — Никаких только. Пишите заявление и идите в свою палату. У меня ещё работы уйма. Под мою диктовку он молча написал текст заявления и протянул его мне со словами:       — Я могу идти? Уткнувшись в его каракули, я кивнула:       — Иди.       — Идите, — отзеркалил он, вставая со стула. Я оторвала взгляд от его заявления и повысила голос:       — Что ты сейчас добиваешься?       — Я? Ты же попросила тебя на вы называть в этом кабинете. И сама же мне тыкаешь.       — Я не тыкала!       — Да неужели! А, впрочем, хорошо. Пусть так и будет. Ты не тыкала. Заявление я написал. Вопрос личного характера теперь можно задать? Я сунула его заявление в папку на подпись главному и смилостивилась:       — Что ещё?       — Ир, мне завтра на смену, а у меня даже сменной обуви нет. Я уже молчу про рубашку с брюками. Не могу же я пациентов в футболке и трико принимать.       — Не переживай. До пациентов тебя никто до субботы не допустит. Ты мне нужен в операционной. А там без разницы в футболке ты будешь или без неё.       — Мне бы ещё подстричься не мешало.       — Зачем? У тебя нормальная причёска, — и я тут же вспомнила, как в его палате мои пальцы утонули в его мягкой седой шевелюре. 

«Зачем ему стричь такие шикарные волосы. Совсем дурак, что ли? Они мне так нравятся!».

      — В операционной жарко, голова потеет, волосы к концу операции мокрые.       — Я не понимаю, куда ты клонишь? Свалить из отделения собираешься?       — Ну не свалить. А чтобы ты меня отпустила, привести себя в порядок. Я раздумывала: «Запретить ему уйти из отделения, значит, сразу настроить против себя. Отпустить, где его потом искать? Наверное, его папаша прав, наплачусь я ещё с ним. Думай, Ира, думай!». Выйдя из-за стола, я достала из платяного шкафа свою сумку. Из внутреннего кармашка на молнии выудила связку домашних ключей и вручила их Кривицкому.       — Значит так. Это ключи от дома, держи. Подстрижёшься и сразу домой, жди меня. Я приеду, тебя покормлю и вернёшься в отделение. Понял? Взяв ключи и повертев на пальце брелок, он слушал мои наставления молча, слегка улыбаясь. Его заинтересованный взгляд блуждал по моему лицу, по зоне декольте, и на мой вопрос он ответил совсем не то, что я от него ожидала:       — Ты сегодня шикарно выглядишь. Блузка…       — Заткнись, а… — недослушав его комплимент, я впилась в его губы долгим, жадным поцелуем. Он не ответил. Отстранив ту, которая хотела подарить ему возможно, лучший поцелуй в своей жизни, он с подчёркнутой холодностью заметил, разрушая интимный момент:       — Харассмент — дело наказуемое, Ирина Алексеевна. Не боишься? Я задохнулась от возмущения:       — Да ты! Ты! — и сжав кулаки, начала посы́пать тумаками грудь Кривицкого. Он стоял столбом, а его ухмылка лишь подогревала мои возмущения. — Ему ещё и смешно! Идиот! Сволочь неблагодарная! Я для него… а он…       — Ты же обо мне не заботишься, — он напомнил слова, сказанные мной в машине и вместе с напоминанием, ловко схватил мои запястья, поднеся их к губам. Его тёплое дыхание обожгло тонкую кожу тыльной стороны запястий. — Ириш, что же ты такая колючая? Я же пошутил.       — Ничего себе шуточки! Шутник выискался! — огрызнулась я, но прикосновения его губ к тыльной стороне запястий возымели неожиданный, возбуждающий эффект. Я даже не догадывалась, что мои руки — ещё одна моя эрогенная зона. Никогда в жизни никто не целовал мне руки так, как сейчас это делал Кривицкий. Его бархатные и едва уловимые поцелуи пробуждали во мне ранее неизвестные чувства. Манжеты блузки и халата, став преградой, не позволяли губам подняться выше, и его поцелуи распространялись лишь на ладони и запястья, но этого было достаточно, чтобы почувствовать желание.   Я собрала последние остатки воли и разума, но несмотря на это, я не смогла убрать руки от его губ.       — Ген, — прошептала я, — сейчас лучше уйди. Он медленно выпустил мои запястья, и его глаза встретились с моими.       — Я пошёл, — произнёс он с хрипотцой в голосе, быстро добавив, — Постарайся прийти пораньше. Про ужин можешь не беспокоиться. Не хочу тебя стеснять. Кривицкий скрылся за дверью со сломанным замком, оставив меня наедине с моей работой и нерабочими мыслями, а я почувствовала пустоту. Мне нужно было взять себя в руки и вернуться к делам, но в голове звучали его нежные слова, и я понимала, что на этот раз, кажется, вляпалась окончательно.