Часть 18

***

      Прошло больше месяца. Кривицкий, с которым я разделила почти пятьдесят дней, продолжал обживаться и привыкать к новой жизни, а также к нашим российским реалиям, которые казались ему порой даже абсурдными. Он не съехал к своему отцу. Честно отрабатывал обещанные Полонскому две ставки в моём отделении. Его каждая рабочая смена позволяла осуществлять ему какие-то нереальные, совершенно нестандартные операции, которые меня удивляли и порой даже восхищали. Удивительным образом он умел сглаживать самые острые углы в разговорах с больными, но иногда ситуации могли вызвать у него неуправляемые эмоции и тогда успокоить его было крайне сложно. Больше всего его задевало безразличие и невнимание. Он вскипал и мог возмущаться ещё очень долго, пытаясь донести свою точку зрения. И в то же время он был похож на большого ребёнка, которому сложно принимать важные решения, не связанные с медицинской практикой. Он не понимал многих на первый взгляд простых вещей, с которыми столкнулся в России, и предпочитал перекинуть решение проблем на меня, не углубляясь в их суть. Нет, он не был ленивым и мог помочь, но ему нужно было дать точное указание, и тогда я могла полностью положиться на него. Он оказался прекрасным исполнителем, но я не представляла, как он мог руководить целой клиникой со своей мягкостью и деликатностью. Коллеги как-то сразу прониклись к нему уважением, но он не торопился завести с ними дружбу и держался от всех них в стороне. Лишь старшая сестра отделения, Фаина, вызывала у него особую симпатию, и он без конца твердил мне:       — Оставь её в покое. Она хороший специалист и человек прекрасный. Если не будет её в отделении, то пожалеешь. Я не собиралась оставлять Усову в покое, так как её присутствие и гиперактивность нервировали меня и доводили до белого каления.       — И что же такого распрекрасного ты в ней нашёл? Пирожки и кулебяки? — язвительно интересовалась я.       — Я, конечно, люблю поесть, но поверь, в Фаине это не главное. Она может слушать и искренне сострадать.       — Значить я, по-твоему, не могу? — психовала я, вновь злясь на то, что старшая сестра сунула свой нос, куда не следовало.       — Ты можешь. Но ты привязываешься к кому-то и начинаешь заботиться больше положенного, а она нет. Она ко всем одинакова.              — Может быть, тогда переедешь к ней? — ехидно предлагала я.       — А ты отпустишь? — со смехом парировал Кривицкий. Свои технические перерывы он проводил в моём кабинете, ссылаясь на разные благовидные предлоги. Он потягивал кофе, валялся на диване или купал меня в своих ласках, как только я к нему подсаживалась и от которых я не могла отказаться, даже рискуя быть застигнутой врасплох своими подчинёнными. Мы пытались скрывать нашу связь, но постепенно слухи просачивались, и я всё чаще и чаще замечала, как мои сотрудники улыбаются, когда видят, что ко мне обращается челюстно-лицевой с какой-нибудь глупостью, с которой нормальный хирург отделения ко мне не обратился. Однажды он ночевал у отца, у которого случился приступ мочекаменной болезни, и Кривицкий умчался к нему, потому что его драгоценный родитель отказался от госпитализации. Гена старался избегать разговоров об отце и о том, что его мучило. Но я видела, как тяжело ему даётся общение с отцом и каким он возвращается после общения с, казалось бы, самым близким человеком. В эти моменты я старалась его не трогать и ни о чём не спрашивать. Он же, вероятно, полагая, что это лишь его проблема, не вываливал на меня свои переживания.

***

      Отдыхал он ещё меньше моего, его рабочий график был неимоверно плотным. Но когда он всё же появлялся дома, его присутствие заполняло всё пространство, и квартира переставала быть просто крышей, под которую раньше я приходила лишь переночевать.       Нет, он не разбрасывал свои носки или грязные вещи.       Нет, он не ел там, где придётся… Но его голос, казалось, скользил по стенам квартиры, проникая в обои, шторы, картины и цветы, оставаясь там навсегда. Его смех наполнял ванную комнату, когда он брызгался в меня струёй из душа, стоило мне переступить порог ванной. Его расслабленная поза на диване, с постоянной книжкой в руках, не раздражала, напротив, мне было спокойно, когда он сидел в углу дивана и, закинув нога на ногу, болтал тапкой, пока та не сваливалась, и Кривицкий, не отрываясь от чтения, пытался нащупать её ногой на полу. Первый раз, когда я наблюдала за этой сценой, то поймала себя на мысли, что меня это умиляет.       «Интересно, если бы так делал Павлов, я бы реагировала также или меня это бесило?», — ответа у меня, конечно, не было. В моём кабинете неожиданно находилась как бы случайно забытая надломленная шоколадка или начатая коробка конфет, которые он всегда умел незаметно подсунуть и сделать удивлённое лицо, изображая полное неведение. В вазе на рабочем столе стали появляться и источать свои ароматы цветы, которые он приносил. Это была и дурманящая сирень, и красные тюльпаны, бутоны, которых ещё не распустились, и странные, лохматые нарциссы, которые он точно знал, могли вызвать мою улыбку. Это было приятно и удивительным образом поднимало моё настроение на целый день. В самых непредсказуемых местах, как дома, так и на работе, я находила его маленькие забавные рисунки. Мало того что он вечно что-то читал, его руки были постоянно заняты. Если в руках не было книги, значит, была ручка или карандаш, которым он что-то чёркал, рисовал или штриховал, когда говорил со мной. Периодически, отрываясь от своих, как я их прозвала, «записок сумасшедшего», он отвечал на мои вопросы, шутил и рассказывал массу простых, но забавных историй из своей жизни до меня. Утренний кофе и горячие шоколадные круассаны, которые он неизменно приносил по утрам, после возвращения со смены в наши редкие выходные стали незаменимым ритуалом. Я с трудом дождалась его возвращения со Склифа, предвкушая нашу предстоящую близость. Наскоро принимая освежающий душ, он нырял ко мне под одеяло, и наши тела соединялись в нежности и страсти. Каждый раз, когда мы занимались любовью, для меня останавливалось время, и я безумно желала, чтобы его ласки никогда не прекращались, чтобы эти мгновения длились вечно. С ним я чувствовала себя ненасытной и раскрепощённой, открывая каждое наше соитие новую себя. Наверное, так ведут себя все женщины, которые безумно влюблены и они хотят дарить всю себя своему мужчине. После близости мы завтракали прямо в кровати, а затем перепачканные шоколадом и крошками от слоёной выпечки шлёпали босыми ногами в совместный душ. Меня не смущали ни измазанное постельное бельё, ни наша нагота во время этих завтраков. Мне было слишком хорошо и беззаботно рядом с ним. Бельё менялось, стиралось, и это можно было исправить. А вот минуты, проведённые с ним, были бесценны. Я постоянно ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы он покидал квартиру, не хочу, чтобы он становился моим подчинённым, собранным и отстранённым. Я хотела растворяться в его внимании, заботе и ласках. Я хотела наслаждаться этими волшебными минутами, которые мне подарила жизнь. Его подогретый ужин, или приготовленная на скорую руку шакшука, были настолько вкусными, что я не могла не хвалить Кривицкого, уничтожая его стряпню с довольным видом. Романтические смайлики, которые он бесконечно отправлял во время даже рабочих переписок в WhatsApp, создавали ощущение лёгкости и тепла. В каждом смайле прятались чувства, которые он по тем или иным причинам не смог сказать мне, глядя в глаза, но хотел, чтобы я о них знала. И сидя на совещании у главного, я чувствовала, что на меня косятся присутствующие, потому что я улыбаюсь, видя эти сообщения. Эти маленькие знаки внимания были приятными и вносили в мою жизнь радость. Я продолжала наслаждаться моментами, полными надежды и тепла, подсознательно рассчитывая на большее. Я полюбила прогулки по весенней Москве. Сначала я упиралась, ссылаясь на усталость после работы, но он настаивал на своём и вытаскивал меня в какие-то потрясающие места. В городе пахло весной, всё цвело и благоухало. Мы бродили между деревьями, набирающими цвет, слушали птичьи трели и были влюблены, как школьники. Сидя на скамейке, я чувствовала, как его губы вместе с майским солнцем нежно касаются моей кожи. Мы болтали о всякой ерунде, пили кофе или ели мороженое и снова дарили друг другу сладкие поцелуи. Эти долгие прогулки по весенним скверам и паркам Москвы, во время которых мы обсуждали всё на свете, стали настоящей отдушиной для нас обоих. Я так давно не испытывал такого спокойствия, и, вероятно, именно поэтому с нетерпением ждала каждой минуты, когда могла провести время с ним, с моим любимым мужчиной.

«Господи! Я призналась себе в этом! Я действительно его люблю!».