Часть 20

***

      Наши отношения с Кривицким развивались по всем законам жанра: стремительно, непредсказуемо и спонтанно. Как в самом настоящем любовном романе. Однако невзирая на плотный график, нам удавалось выкраивать драгоценное время друг для друга. Но для меня этого времени катастрофически не хватало. Я желала быть с ним каждую минуту, каждый миг. Хотелось слушать его голос, смеяться над его шутками, смотреть на него и утопать в его бездонных карих глазах, обнимать его плечи, трепать его щёки, лежать на его груди и, слушая удары его сердца, играть с его седыми прядями, вдыхать аромат его кожи, целовать мягкие губы и наслаждаться нашей близостью. Моё счастье было безграничным, его выпирало, и оно лезло изо всех щелей. Скрывать его было с каждым днём всё труднее и труднее, и вскоре наши отношения с Кривицким стали достоянием отделения. До меня начали доходить сначала редкие шепотки, затем их стало больше и, в конце концов, я застала своих сотрудников, откровенно обсуждающих нас в ординаторской. Подойдя к двери врачебной комнаты, я невольно услышала три голоса:       … — Да, что она в нём нашла? Муж был красавец, а этот… одно слово — еврей.       — Ну, не знаю, может он человек хороший…       — Что-то я не заметила. Мутный он какой-то.       — Но специалист он первоклассный, тут уж ни дать ни взять.       — Она что со специалистом спит?       — Думаешь, они спят?       — Нет, пряники перебирают.       — Может, это он её любит, и ей этого хватает. Может, быть, он в постели о-го-го.       — Что-то не тянет он на альфа-самца.       — А ты что с ним спала?       — А вы заметили, как Павлова изменилась, когда у нас появился Кривицкий?       — Ну я же говорю, спят.       — И что он в ней нашёл. Она же язва!       — У неё руководящая должность. Не будет же он после Израиля с санитарками зажигать.       — А знаете, я бы ему дала.       — Ты сначала спроси, возьмёт ли он.       — Да зачем он такой нужен? Он же в Россию вернулся, потому что там выкинули.       — А ты уверена?       — В интернете читала.       — Да там напишут. Им верить… Один голос, который доносился из-за дверей ординаторской, я узнала сразу, это была Ханина. С ней всё было понятно. Она никогда не отличалась скромностью и деликатностью, а голоса двух других я узнать не могла. Я понимала, что подслушивать не лучшее занятие для заведующей отделением, но честно, было очень любопытно. В конце концов, мне надоело топтаться под дверью ординаторской, и я, не выдержав, резко крутанула ручку и вошла. Картина была маслом! Действительно, в кабинете присутствовала Ханина и ещё два врача, которые не были сотрудниками нашего отделения и я с трудом припоминала их фамилии и места работы.

«Прекрасно! У Павловой роман с хирургом! Новость достойная всего Склифа, что там какая-то хирургия».

При виде меня врачи смутились, пролепетали какие-то приветствия в мой адрес, но мне было настолько всё равно, что они говорили, и в какой раз перемывали нам с Кривицким кости, что я милостиво бросила:       — Продолжайте! — и взяв из шкафчика Кривицкого папку с документами отца, которую он забыл прихватить перед тем, как ушёл на операцию, с гордым видом удалилась.

***

После возвращения моего драгоценного челюстно-лицевого из операционной за чашкой кофе с шоколадом, я обрадовала его сообщив:       — О нас все говорят!       — Ну, слава богу, живой.       — Кто? — не поняла я и напряглась. — Что-то случилось на операции? Гена улыбнулся и, отставив опустевшую чашку, сказал:       — Я живой, и ты, конечно. Если про нас говорят, значит, мы кому-то ещё интересны. Значит, живы.       — Железная логика! Не замечал, что разговоров про нас слишком много, — указала я своему любовнику на маленький нюанс.       — Нет, не замечал, — он мотнул головой и, усмехнувшись, спросил: — А что говорят? С этим животрепещущим вопросом он плюхнулся на диван и похлопал по кожаной обивке около себя, приглашая присесть меня рядом. Я вспыхнула, но приглашение приняла:       — Да какая разница? Тебе интересно, пойди и спроси! — мой палец воткнулся в его грудь. Кривицкий заржал:       — Да мне всё равно. А вот тебя, кажется, ситуация напрягает. Ты же этого боялась, верно?       — А ты нет?       — Ир, да какая разница, что они там думают? Мне их личная жизнь неинтересна. А если их так наша волнует, то поздравляю! Мы навели шороху в твоём болоте.       — Мне по большому счёту тоже всё равно. Просто…       — Что? — он уставился на меня в упор своими карими глазами.       — Я же руководитель, какой пример я им подаю.       — Разве любовь — плохой пример? — мягко произнёс Кривицкий улыбнувшись. — Это лучшее, что могло с нами произойти. Или у тебя пунктик, что интим возможен только после брака?       — Ген…, — прыснула я и пихнула его в бок, — нет у меня никаких стереотипов. Я вышла из этого наивного возраста. Или ты ещё не понял? Думаешь, что я ретроградка?       — Ты ретроградка? Смешно! — он вновь рассмеялся. — Я слишком хорошо всё понял, но вижу, что тебе не по себе. Так, Ирина Алексеевна, пойдём. — Он взял меня за руку и попытался встать.       — Куда?       — Да что же ты такая сегодня непонятливая! — голос Кривицкого прибавил в децибелах. — Говорить народу, что мы пара, а не всё то, что они там себе напридумывали. Или мы не пара? С этим риторическим вопросом он отпустил мою руку и коснулся уголка моих губ большим пальцем руки, и как ни в чём не бывало, тихо добавил:       — Шоколадка осталась, — и медленно провёл пальцем по моим губам, оставляя ощущение нежности. От этого неожиданного, почти невесомого прикосновения возникло внезапное и страстное желание поцелуя. Хотелось, чтобы мой поцелуй был таким же медленным, как прикосновение Кривицкого к моим губам, чтобы он был глубоким и нескончаемым, как все те чувства, которые я испытывала к этому мужчине. Я обхватила губами его измазанный в шоколаде палец, и, облизывая, почувствовала сладость, которая проникла не только в мой рот, но и во всё тело.       — Что ты твори…, — он не успел закончить вопрос, в его голосе выскочили нотки удивления, когда я втянула его палец ещё глубже. У него был только короткий миг, чтобы убрать палец из моего рта. Но я сразу же впилась в его губы, легко проникая языком в его рот. Он принял этот поцелуй и продолжил, возвращая мне глубокий поцелуй, который усилил желание вновь быть в его объятиях. От обоюдных французских поцелуев начинала кружиться голова и ускользать реальность. Поцелуи обострили наши чувства. Его руки нежно скользили по моей спине, лаская моё тело через медицинский халат. Каждое его прикосновение вызывало приятное волнение. Мы продолжали наши поцелуи, не в силах оторваться друг от друга. Я никогда в жизни столько не целовалась. А в своём кабинете до появления Кривицкого я не целовалась никогда! Но с тех пор как он ворвался в мою жизнь, не было дня, чтобы наши губы не соприкасались, чтобы мы не чувствовали их нежность их прикосновений к друг другу и в то же время пьянящую манкость, которая требовала продолжения. И именно в этот момент в кабинет ввалился Брагин, Олег Михалыч собственной персоной — душа отделения и мастер неожиданностей! Была у него редкостная способность появляться там, где его присутствие было совершенно нежелательно, и попутно испортить момент. Другой человек на его месте, увидев нас в объятиях друг друга, тихонько бы удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь кабинета, стараясь не привлекать к себе внимания. Но то другой! К Брагину это не относилось. Он, как ему показалось, деликатно откашлялся, на что мы не обратили никакого внимания — были слишком поглощены друг другом. И тогда наш выдающийся хирург отделения забарабанил кулаком по стену. Кривицкий приоткрыл глаза и, увидев светящегося непонятно отчего Михалыча, медленно отстранился от меня, пытаясь натянуть на моё плечо халат, который он уже почти снял. Я, сидевшая спиной к непрошенному гостю, изначально не поняла, что происходит, но, проследив за взглядом Гены, подскочила, словно ошпаренная, пытаясь застегнуть блузку. Кривицкий же медленно встал с дивана, одёрнул свой халат, пригладил растрёпанные волосы и, покусывая нижнюю губу, с невозмутимым выражением лица произнёс:       — Ир, говорил же, нужно было им сказать. Не успели. Я же отреагировала менее адекватно:       — В чём дело, Олег Михайлович? Вас стучать не учили?       — Я стучал, — с невинным видом ответил подчинённый и, ничуть не смущаясь, добавил, — там реанимация Геннадия Ильича ждёт.       — Да, я помню. Сейчас подойду. Спасибо. Кривицкий был на высоте. Казалось, будто минуту назад он не целовал взасос заведующую отделением первой хирургии и его руки не тискали мою грудь. Выдержка у мужика была железная:        — Раз вы уже в курсе, соберите, пожалуйста, весь свободный персонал. Нам с Ириной Алексеевной нужно сделать заявление. От такой наглости со стороны своего любовника я просто потеряла дар речи.

«Ничего себе! Решил всё за меня! Какие он ещё заявления собрался делать? Кто его уполномочивал? Я бы сама со всем разобралась и без него!».

      — Ну что, Ирина Алексеевна, пойдём, закроем гельштат раз и навсегда. После чего меня ждут в реанимации. И спасибо за принесённые бумаги. Наш договор в силе? После обхода отвезу отца в больницу. — Кривицкий говорил так спокойно, как будто в кабинете не было Брагина, а были только мы с ним и проблемы, связанные с его отцом. Мне ничего не оставалось, как взять себя в руки и поддержать Геннадия.       — Я же обещала. Конечно, всё в силе, — обернувшись к Олегу Михалычу, я поинтересовалась: — Нам на вас рассчитывать или мы сами коллектив соберём?       — А да-да, уже ушёл, — наконец-то дошло до лучшего хирурга, и он исчез из моего кабинета. Мы с Кривицким, посмотрев друг на друга, беззвучно рассмеялись, не в силах сдерживать смех.