Часть 24

***

Почти месяц. Четыре недели. 28 дней. 672 часа. 40320 минут… Ожидание казалось вечностью. Словно время остановилось, намеренно испытывая нас на прочность и терпение. После первой сдачи крови придётся ждать ещё и ещё... Долгие часы в утомительном ожидании, полном неопределённости и тревоги. Эти мысли не давали покоя. Я осознавала, что отчасти виновата в этой ситуации. Ведь если бы я не взяла Кривицкого на ставку челюстно-лицевого в своё отделение, возможно, ничего подобного с ним не случилось. Возможно, если бы я не сделала этот шаг, он остался бы тенью, которая лишь слегка коснулась меня и моей жизни, и тогда всё было гораздо проще. Хотя… кто может знать, чтобы произошло, если бы я не предложила ему вакансию в своём отделении? Возможно, это было предначертано для нас, как некое испытание, подобно тому как и сама наша встреча, которая изменила наши жизни. Мы могли вообще никогда не встретиться, или встретиться в юности, когда были полны надежд и амбиций, или в полном расцвете сил, когда только бы начинали что-то брать от жизни. Мы могли бы познакомиться в стенах института, и он мог быть моим сокурсником, с которым я бы делила не только учебную аудиторию, но и мечты о будущем. Или всё могло закрутиться между нами на каком-нибудь южном курорте, где солнце и море повышают градус романтики, и этот курортный роман мог бы перерасти в нечто большее, чем просто мимолётное влечение. Он мог бы никуда не уезжать из страны, никогда не покидать её пределы, и стать моим мужем, от которого у меня родились бы дети: мальчик и девочка. Обязательно двое, и мы бы их безумно любили, потому что они были бы нашим продолжением, нашим смыслом жизни. В один прекрасный момент мы могли бы с ним развестись из-за какой-нибудь ерунды или новой любви, которая внезапно накрыла меня или его, или просто потому, что устали друг от друга и утратили интерес. Но всё произошло иначе. Мы познакомились случайно при довольно странных обстоятельствах. Сначала была встреча в «Оазисе», где я сделала всё возможное, чтобы наша встреча осталась мимолётным ужином в неплохом ресторане, который бы не оставил отпечатка в наших жизнях, но у судьбы на нас, похоже, были другие планы. Затем я стала его лечащим врачом, если я могу так себя называть, ведь Кривицкий прекрасно мог бы справился и без моего лечения. И именно его неожиданное появление в Склифе привело нас к быстрому сближению. Я пыталась отстраниться от него, но этот странный еврей, по-своему обаятельный, не оставлял мне никаких шансов, притягивая меня к себе, словно магнит. Мы познакомились случайно, но теперь я не представляю своей жизни без него. А он, представляет ли он свою жизнь без меня? Возможно, ему просто удобно, как любому другому мужику в его положении. Есть та, которая заботится, та, которая рядом, та, которая решает его проблемы. И больше ничего не надо. Но, возможно, за этой внешней оболочкой скрывается что-то ещё, что он мне не показывает, но я это чувствую. Я могла стать для него лишь палочкой-выручалочкой, той, на которую всегда можно положиться. Однако есть что-то внутри меня, что постоянно шепчет: «Это больше, чем ты думаешь», когда он рядом.

***

На планёрке Кривицкий, отчитываясь за ночное дежурство, он выглядел заметно рассеянным. В его глазах отражалась усталость, а движения были какими-то механическими. Когда я напомнила ему о необходимости подготовить отчёт по движению больных в приёмном отделении, а также подать данные о поступивших в алкогольном и наркотическом опьянении за прошлый месяц, он сначала не отреагировал. Лишь когда я повторила просьбу, он как будто вынырнул из забытья:       — Да, да, конечно, Ирина Алексеевна, я сделаю, — быстро пообещал он, но заметила, как его рука, которой он сделал себе пометку в блокноте, дрогнула, выдавая его несобранность. Чтобы хоть как-то уменьшить напряжение в ординаторской, я добавила более спокойнее:       — До завтра успеете?       — Постараюсь сегодня всё сдать, — ответил он, взяв себя в руки, и это меня порадовало. Выходя из ординаторской, я догнала Кривицкого, продолжая чувствовать лёгкое беспокойство за его состояние:       — Привет, ещё раз. У тебя точно всё в порядке? Может, тебе сегодня сократиться?       — Привет! — он улыбнулся, и эта улыбка немного развеяла мои сомнения, но некие подозрения остались. — Всё нормально. Не переживай, я просто задумался.       — Кофе пить придёшь? — я тронула рукав его халата, стараясь не показывать своего беспокойства и хоть как-то оказать ему поддержку после бессонной смены.       — Не получится, Ирина Алексеевна, — сказал он с сожалением, — уже звонили, ДТП везут, надо бежать. Но как освобожусь, загляну.              — Аккуратнее, пожалуйста… Гена, — всё же мои эмоции вырвались наружу, и мой голос дрогнул, выдав беспокойство за него. Он наклонился и едва слышно прошептал, стараясь меня успокоить:       — Ириш, всё хорошо. Я справлюсь, — а затем, отстранившись, более громко добавил: — У меня сегодня интерн объявился, поможет. Он к вам, ещё не забегал? Немного шебутной, но толковый. В ответ я улыбнулась:       — Нет, ещё не забегал. Я рада, что у вас, Геннадий Ильич, всё хорошо. Как освободитесь, зайдите ко мне, пожалуйста. Приложив свой видавший виды блокнот к груди, Кривицкий картинно прикрыл глаза и, насколько это было возможно, убедительно произнёс:       — Буду всенепременно, Ирина Алексеевна! — после чего он буквально умчался в свой приёмник, оставив меня одну в коридоре отделения. Я, посмотрев ему вслед, мысленно перекрестила его, не обращая внимания на то, что он не православный. Мне было гораздо важнее, чтобы у моего Гены всё было хорошо.

***

В районе обеденного перерыва, возвращаясь с операции, я заметила Кривицкого, который перетаптывался около двери моего кабинета, явно поджидая меня.       — Геннадий Ильич, извини, с кофе не получится, — сказала я, чувствуя, что время поджимает. Я действительно была в полном цейтноте. — Мне нужно бежать на ВКС. Хотела Лазарева отправить, но он на операцию убежал. У тебя что-то срочное?       — Ирина Алексеевна, я хотел поговорить, — сказал он немного сконфуженно, после чего неуверенно добавил: — Но раз так, то после ВКС. Я взглянула на циферблат его часов, стрелки которых неумолимо приближались к двум часам дня, и поняла, что времени у меня ещё меньше, чем я думала:       — У меня есть в запасе минут десять. Успеешь? Если сейчас не скажешь, я весь ВКС буду думать, о чём ты хотел поговорить, а не о том, что там будет вещать Полонский.       — Узнаю́, свою заведующую. Да, думаю, успею. — Он поскрёб подбородок, как будто искал нужные слова. — Тут такое дело. Я подумал и пришёл к выводу, что нам нужно на этот месяц разъехаться. Так будет лучше. Я открыла дверь и втолкнула его в кабинет, громко захлопнув за собой дверь, чтобы не привлекать к нашему разговору внимание любопытных коллег. Мне вовсе не хотелось, чтобы у нашего разговора были свидетели.       — Ты с ума сходишь или уже совсем сошёл? Куда собрался? — обрушила я на него целый поток вопросов.       — К отцу перееду, — он вздохнул, но голос его был серьёзным. — Его на днях выписывают. Присмотреть за ним нужно. Да и вообще, так будет лучше для всех нас.       — Кому лучше? Тебе? — Я начинала злиться, не желая слушать его отговорки.       — Нам, — он повторил ключевое слово, пытаясь донести до меня смысл своего решения.       — Я не понимаю. Это уже начало конца? Ты меня бросаешь? — Мне не нравилась складывающаяся ситуация. Не нравилось, что с момента чёртовой операции он будто начинал отдаляться и, казалось, делал всё, чтобы быть как можно меньше рядом со мной.       — Ир, с чего ты решила? — устало произнёс, потирая глаза и пытаясь бороться со сном.       — Я решила? Это ты уже всё решил! Чемодан собрал и вперёд. Обратной дороги нет. Все проблемы решил и отцом прикрылся. Думаешь, так проблемы исчезнут?       — Ир, успокойся. Ты даже недослушала…       — А что я должна слушать? Ты со мной не посоветовался, решил всё без меня. Пришёл сейчас только для того, чтобы меня в известность поставить!       — Ир, что ты такое говоришь! — он повысил голос, — я съеду на месяц максимум. Даже меньше, недели на две-три. На время этого долбанного окна. Ну, пойми меня, в конце концов! Мне тяжело быть рядом с тобой. Морально тяжело.       — Что тяжёлого-то? Я что, заставляю тебя вагоны грузить? — я была крайне изумлена его ответом.       — Да лучше бы вагоны грузить, чем всё это, — пробурчал он.       — Господи, что ты несёшь! С тобой невозможно разговаривать! Ты обо мне подумал?       — Я только об этом и думаю!       — Я заметила!       — Ир, мне в любом случае нужно что-то решать с отцом, — он опять начал отходить от «нас» и переводить стрелки на тему «отец», и это меня раздражало.       — Что ты с ним собрался решать? Хочешь, чтобы он тебя окончательно пристрелил? — взвилась я, вспомнив, чем может ответить его папаша, имея в доме оружие.       — Да, плохо у него всё! — наконец признался Кривицкий, открывая мне долго скрываемую правду.       — Я тебе предлагала, взять его к нам, — напомнила я, полагая, что на данном этапе это будет оптимальное решение проблемы.       — Нет, Ир, нет. Я тебе уже сказал, что об этом думаю. Этот вариант даже не рассматривается. Он закрыт.       — А вариант свалить, значит, самый подходящий из всех рассмотренных?       — Да, не сваливаю я и не бросаю. Возможно, он согласится на хоспис или сиделку.       — Какая сиделка? С ним никто сидеть не будет, ты же понимаешь.       — А у него что, выбор есть? Я работу тоже бросить не могу, — слова Кривицкого звучали логично, но его отъезда я боялась. И эта боязнь и неизвестность накручивали меня ещё сильнее.       — Тогда какая разница, где ты будешь находиться: дома или у отца?       — Дома… — Кривицкий повторил слово, сказанное мной, как некое заклинание, словно пробуя его на вкус. — С превеликим удовольствием оставался дома с тобой, но сейчас не могу.       — Не хочешь, так и скажи!       — Ира! Я тебе уже сказал! У меня отец и окно, будь оно неладно!       — Ты сейчас хочешь прикрыться сложившейся ситуацией? — я задала вопрос и неожиданно вспомнила, что не спросила его, обедал ли он сегодня. — Ты обедал? Кофе сделать?       Он посмотрел на меня с неким удивлением, и, мотнув головой, отказался:       — Нет, спасибо, — после чего продолжил, — Ир, пожалуйста, услышь меня. Мне у отца будет легче.       — Значит так, разговор не окончен. У меня сейчас ВКС. Я вернусь, и мы всё обсудим. И не вздумай уехать без меня. — Я понимала, что моя угроза была мало значима для него, и всё же я это сказала.       — Ир, оставь этот командный тон для подчинённых. Я сейчас говорю с тобой, как с близким человеком, — Гену буквально передёрнуло от моего тона. Я знала, что он крайне остро реагировал на такие вещи, но я была зла на него и к тому же время до начала ВКС поджимало. Мне было не до сюсюканий и не до нежностей.       — Вот и я говорю, я вернусь, поедем домой и там всё обсудим. Договорились? — я смягчила тон, понимая, что не сто́ит накалять ситуацию до предела.              — Хорошо, — он кивнул и направился к выходу, пропуская меня вперёд. — Егорова, пожалуйста, не обижайся.       — Ты специально?       — Что?       — Душу не трави, вот что! — Я остановилась у уже приоткрытой двери и снова захлопнула её, чтобы на мгновение скрыть наши чувства от посторонних глаз. Нежно губами коснулась его щеки. Мне так хотелось прижаться к нему и никуда не уходить, но я лишь взъерошила его волосы и, улыбнувшись, сказала: — Какой же ты дурак, Кривицкий!       — Главное, не козёл! — он пригладил взлохмаченные мной волосы и усмехнулся: — Дурака как-нибудь я переживу. Ладно, иди, а то опоздаешь, и я опять виноватым буду, — он провёл большим пальцем по моей щеке и, не отрывая взгляда от меня, взял со стула папку, с которой я вошла в кабинет, и протянул её мне: — Ты папку забыла. Злиться на него было невозможно. Я, также не отводя глаз от его лица, приняла папку. Очень хотелось поцеловать его ещё раз, и я не удержалась — поцеловала его в небритую щеку:       — Спасибо!