Станция Апрель. Глава 3. Старая мымра советской закалки

      Вечер прошел наполовину в сборах, наполовину в коллективной депрессии, потому что мать Ирины была человеком интересным. Ее звали Лариса Германовна, и такое обращение ей подходило как нельзя лучше, просто потому что остальные не подходили вообще.       Звать эту женщину «бабушка» у Гриши язык не поворачивался, поэтому в его исполнении она была только «бабкой». При матери Гриша старался так не говорить, чтобы ненароком ее не обидеть, но Владимир такое обращение вполне разделял. Правда, «бабкой» он Ларису Германовну переставал называть примерно за пятьдесят километров до ее квартиры, на всякий случай. Вася, как очень воспитанный ребенок, до «бабки» не опускался. Он благоразумно сократил до «ба», а уж что именно он сократил, никто не знал, так что в его голове Лариса Германовна вполне могла быть хоть бабушкой, хоть бабулятором.       Лариса Германовна к своим шестидесяти трем годам не превратилась в типичную уютную бабушку — она всегда держалась холодно и беспрекословно, одевалась в строгие советские блузки и пиджаки, даже дома не ходила в растянутых халатах и вязаных кофточках, а волосы всегда собирала в зализанный пучок на затылке. Высшей ценностью человеческого бытия Лариса Германовна считала обучение и дисциплину. Гриша любил говорить, что бабка живет под лозунгом «если у тебя нет пяти высших образований в четырнадцать лет — лох ты позорный». Она отучилась на товароведа и дослужилась до директора конфетного завода. Владимир то и дело недоумевал, как ее с таким характером занесло на производство сладостей, а не хотя бы атомных боеголовок.       Детей Лариса Германовна не любила. Как и людей в целом, так-то. Но детей особенно, потому что они не выстраиваются по стойке смирно по одному только строгому взгляду, шумят, смеются, не могут отличить товары Гиффена от эффекта Веблена и вообще умудряются радоваться жизни, сволочи такие. Каждая поездка к бабушке превращалась для Гриши и Васи в демоверсию концлагеря, где их пытались выдрессировать как минимум в первоклассных пионеров.       Лариса Германовна жила в области, примерно в двух часах езды на машине. Она всегда требовала, чтобы семейство дочери приезжало к ней на оба выходных. Это был ритуал, обязательный для выполнения раз в пару месяцев. Причем приглашения и визиты для обеих сторон были скорее формальными, чем полюбовными, но поскольку «это же семья», никто данный ритуал не нарушал.       Гриша с Васей эти поездки ненавидели. Правда, младший брат ненавидел преимущественно молча, а старший — с крайне страдальческим выражением лица. Примерно с таким он и проснулся на следующий день в шесть утра. С трудом разлепив глаза, Гриша походкой частично парализованного зомби направился в соседнюю комнату будить брата.       — Эй, — сонно прошептал он, погладив бугорок на васиной кровати, — вставай, страна огромная, вставай на смертный бой.       Одеяло зашевелилось, после чего таким же сонным голосом выдвинуло предложение:       — А можно мы еще чуть-чуть полежим?       Ну что за удар под дых? Гриша просто не нашел в себе сил сопротивляться искушению снова залезть в теплую кровать.       — Ладно уж, старая мымра подождет…       Он для приличия немного потоптался на месте, чтобы были хоть какие-то шансы не заснуть снова, и залез под одеяло. Вася довольно отполз, освобождая ему место. Гриша улегся и обнял брата, который сразу прижался к нему, уткнувшись в плечо. Такое чувство, будто по ошибке завел будильник в выходной, а, проснувшись, понял, что в школу не надо, и можно снова спать. Чувство абсолютного блаженства, и пусть весь мир подождет. Но не прошло и пяти минут, как мир не выдержал:       — Гриша! Скоро выезжаем, съешьте что-нибудь, — голос Ирины оказался даже громче будильника.       Гриша вздохнул:       — Придется вставать, они про нас помнят…       Через полчаса все четверо загрузились в оливковый Volvo. А еще через два подъехали к девятиэтажному дому. Вася решил бороться со стрессом самым действенным способом и всю дорогу просто спал в своем кресле. Гриша по приезде с трудом его растолкал. Пока Владимир выгружал вещи из багажника, их заметила старушка, сидевшая на лавочке у подъезда:       — Ох, Ирочка, приехали наконец! Ну, красавица, ты все хорошеешь, как я посмотрю. Ой, и мальчики здесь, радость-то какая!       Ирина вежливо улыбнулась:       — Спасибо большое. Мама дома? В магазин не ушла?       При упоминании Ларисы Германовны старушка сразу выпрямилась.       — Дома, дома. Ну, идите скорее к Ларисе, а то задержала я вас тут… — закончила предложение она уже шепотом.       Поднявшись на седьмой этаж, Ирина нажала на дверной звонок. Лариса Германовна открыла дверь, но обе женщины продолжили стоять неподвижно, попыток обняться никто не предпринимал.       — Здравствуй, дочь, — она оглядела Ирину с головы до ног, после чего кивнула зятю, — Володя.       В самом конце она обратила внимание на внуков:       — И вы. Ну что ж, проходите.       Взгляду открылась квартира с советским ремонтом, в ней было две комнаты: гостиная, где должны были спать Ирина с мужем, и спальня Ларисы Германовны, дверь в которую всегда была закрыта. Мальчикам обычно стелили на полу в кухне. Голубоватые обои с какими-то узорами, диван под покрывалом, сервант из темного дерева, тюль на окнах и висюльки вместо двери на кухню — разве что ковра на стене не хватало, потому что Лариса Германовна считала это безвкусицей.       Внимание Васи всегда привлекали керамические статуэтки сов на тумбочке — он незаметно с ними здоровался. Гриша же посмотрел на черно-белую фотографию в рамке, на ней была изображена Ирина с дипломом и очень серьезным выражением лица. Гриша точно помнил, что по крайней мере раньше мама больше смеялась. Она наверняка была рада окончанию университета с отличием, но почему-то Лариса Германовна решила поставить в рамку именно эту фотографию.       Перед ранним отъездом много еды в себя не впихнешь, поэтому Лариса Германовна усадила гостей завтракать повторно. На часах было девять утра, но хозяйка выглядела как с иголочки — темно-синяя блузка в мелкий цветочек, однотонная юбка, аккуратный пучок и несколько колец с крупными камнями на пальцах.       Гриша накинулся на еду: не потому что хотел есть, а потому что съесть все надо было перед тем, как бабушка начнет задавать вопросы. Он был уже на втором бутерброде, когда Лариса Германовна, видимо свыкшись с тем, что в ее квартире материализовались еще люди, подала голос:       — Как доехали?       — Ох, да мы… — Владимир попытался быстрее прожевать еду, чтобы не чавкать при теще.       — Ясно, — перебила Лариса Германовна и обратилась уже к Грише, — к поступлению готовишься?       — Мам, Гриша еще не выбрал университет, — заступилась Ирина за сына.       — Не удивительно, — женщина поджала губы, — я одного не пойму, раньше только о драках своих думал, а сейчас чем голова забита?       Гриша почувствовал, как внутри что-то лопнуло. Да, родители сколько угодно могли повторять ему, чтобы он не обращал внимания, ведь человека не исправишь. У каждого был свой способ сопротивления — Владимир отшучивался, Ирина молчала. Гриша привык, что бабушка выкидывала его рисунки, когда он еще пытался с ней подружиться в детстве, ругала за оценки ниже пятерки в первом классе, никогда не хвалила. Он мог смириться даже с тем, что она всегда презирала его любовь к занятиям по каратэ.       Но раньше они у него по крайней мере были... А сейчас все превратилось в безвозвратно утерянную мечту, к которой он шел большую часть своей жизни, но так и не дошел. И, конечно, бабушка нацелилась именно в эту точку.       — Это называется борьба, — холодно ответил Гриша.       — Это, — Лариса Германовна сделала акцент на слове, — не имеет никакого значения.       — Я понял, — Гриша встал из-за стола, — пойду погуляю, район все же знакомый.       Подросток вышел из кухни, где воцарилась полная тишина. Уже в коридоре, когда он надевал куртку, послышался тихий голос улизнувшего из-за стола Васи:       — Можно я с тобой?       Честно говоря, сейчас Гриша хотел только прошвырнуться по району, где часто гулял в детстве. В одиночестве, чтобы отвлечься. Вон там, за магазином, стоит одинокий ржавый гараж, а рядом кривое дерево, по которому он вскарабкивался на гараж с друзьями. Было бы здорово снова туда залезть. Еще чуть поодаль — канализационный люк, на крышку которого лучше не наступать, потому что держится она на соплях, и сосед Ларисы Германовны дядь Митя однажды по пьяни туда провалился.       Но бросать Васю в такой компании тоже было бы жестоко. Мымра явно не закончила допрос, а Гриша не был уверен, что за Васю перед ней кто-то из родителей заступится. Что бы он сейчас ни чувствовал, он больше не может просто взять и уйти один. Оставлять брата под ударом он точно не собирался.       Гриша вздохнул и слегка кивнул. Получив одобрение, Вася тут же полез за своей курткой, и мальчики вышли из квартиры.       Спустя еще какое-то время в полной тишине голос подала Ирина:       — Довольна? — обратилась она к матери.       Лариса Германовна даже не посмотрела в ее сторону.       — Володя, у меня заканчивается питьевая вода. Ты на машине, съезди набери в роднике, канистры около двери.       — Понял, сделаю, — Владимир был даже рад возможности сбежать из этой напряженной обстановки. Он коротко поблагодарил за еду, накинул куртку, бросил взгляд на жену напоследок и вышел.       Лариса Германовна закрыла за ним дверь и вернулась на кухню:       — Не довольна. А ты? Тебя-то все устраивает? Сыну шестнадцать лет, а он о поступлении даже не задумывался. Муженек бесхребетный. Могла найти и получше.       — Тебе вечно все не так. Что в твоем понимании лучше? Он порядочный, хорошо зарабатывает. Мне это неважно, но для тебя должно быть плюсом, — безэмоционально ответила Ирина.       — Он себя в зеркало видел? А ты куда смотришь? Ни рыба, ни мясо.       — А по-твоему только красавчики могут быть хорошими людьми?       — По-моему — нет. А что до тебя, не знаю. Хотя, если уж ты его считала хорошим человеком… — на слове «его» Лариса Германовна приподняла брови.       Ирина сжала руками брюки и застыла, уставившись в пол.       — Ты считаешь, что это я виновата?       — Я считаю, что порядочные женщины не ходят в места, где могут залететь. Особенно будучи в браке.       — Мама. Это была встреча выпускников, — Ирина с трудом скрыла дрожь в голосе.       — Да, это была встреча выпускников, куда должен был прийти твой хахаль из университета. Неужели ты хочешь мне сказать, что не предполагала его присутствия там?       Ирина не ответила. Сейчас гораздо важнее было сохранить хладнокровие. Хотя бы чтобы не заплакать.       Да. В магистратуре у нее действительно был «хахаль», по словам Ларисы Германовны, а на деле — самый красивый парень курса, если не всего химического факультета. Впрочем, сама Ирина, хотя тогда все звали ее Ира, не отставала и считалась самой красивой девушкой. Она была отличницей, одевалась всегда стильно и аккуратно, увлекалась модой. У Иры не было близких подруг, но однокурсницы относились к ней уважительно, за исключением нескольких завистниц. Ее звали на гулянки и вечера под гитару. На этих мероприятиях не нужно было носить лабораторный халат, и все могли любоваться фигурой и стилем девушки.       Ира была высокой и стройной. Редкое сочетание светлых пепельных волос, длинных и волнистых, с травянисто-зелеными глазами делало ее красоту завораживающей. Чаще всего она носила приталенные свитера с джинсами клеш от колена, но платья и юбки шли ей не меньше. Ира выглядела как весна. На улице еще холодно, но маленький ручеек уже течет, а вокруг него проглядывается молодая ярко-зеленая трава. Белый снег переливается под проснувшимся после зимы солнцем, прощаясь с этим годом. Цветут подснежники, все тает.       Но таял не только снег, еще это делали ирины одногруппники — каждый второй хотел с ней встречаться. Влюбленные юноши носили ей цветы и пели серенады на квартирниках. Ира привыкла к мужскому вниманию, и оно ей нравилось. Однако учеба была важнее, и ей никогда не сносило крышу от любви. Она привыкла быть музой, но отношения ее мало интересовали. Все ухажеры в ее глазах были из одного теста, никто не выделялся и не мог всерьез привлечь ее внимание.       Кроме одного. Этот парень был известным дамским угодником, и такую красавицу как Ира он, конечно, не мог не заметить. Но пара комплиментов и белые гвоздики не обеспечили ему конкурентного преимущества. А то, что этот молодой человек был чертовски красив, Иру мало интересовало. Красивые люди обычно не ищут красоты в других, им ее достаточно. К тому же бегать за девушками у него получалось явно лучше химии, и хорошие оценки он получал в основном за счет соблазнения наивных практиканток, иногда приходивших вести занятия. «Один из многих» — подумала Ира.       А потом они встретились на квартирнике. Сначала было шумно, играл магнитофон, все танцевали, пили и смеялись, Ира в том числе. Но вдруг музыка закончилась, кто-то взял гитару и начал петь «Однажды мир прогнется под нас». Высокий парень с голубыми ясными глазами и широкой улыбкой пел так, будто беспрекословно верил в то, что поет. Он словно представлял себя героем этой песни… Не просто представлял, он жил там. Вот он, позабытый кумир, живой и невредимый, поет перед толпой будущих химиков. Он точно пробует на прочность этот мир каждый миг, даже прямо сейчас.       Ира вдруг почувствовала, что она никогда и ничего не пробовала на прочность. Она всегда жила в рамках допустимого. Хорошо училась, помогала матери, никогда не давала ложных надежд толпе своих кавалеров, даже ни разу не прогуливала пары. Ира задумалась и очнулась от своих мыслей, когда песня уже закончилась. Исполнитель смеялся и что-то рассказывал своему другу, но вдруг он обернулся и посмотрел прямо на нее.       Через две недели они начали встречаться. Ира не могла объяснить себе, почему ей вдруг захотелось вступить в отношения. Может, это был вызов требовательной матери, которая не признавала никаких ценностей, кроме образования, может, то самое желание попробовать мир на прочность. Если Ирина была похожа на весну, то ее новый молодой человек выглядел и ощущался как небо. Причем именно то, которое бесконечно. Для него не существовало рамок и ограничений, а каждый день он проживал как последний.       Это была самая красивая пара универа, оба будто вылепленные искусным скульптором, они выглядели очень органично вместе. Но небо видит все времена года, и не все они — весна. Когда ее нет, приходит лето, осень, зима. А девушек вокруг было явно больше, чем сезонов в году. Поначалу Ира терпела флирт своего молодого человека с другими студентками. Она пыталась убедить себя, что это просто манера общения. Ира знала себе цену, она не считала, что такой как она можно изменить. «Ради меня он изменится» стало ее мантрой.       Но гитарист с горящими глазами не изменился, а изменил. Ира ушла молча, и ничего уже не могло заставить ее вернуться. Да, иногда ей хотелось разбрызгать банку краски на всю стену, петь матерные песни посреди улицы и спонтанно рвануть куда-то за город в пять утра. Но гораздо важнее ей были надежность, верность и наличие принципов. Вскоре она познакомилась с Владимиром, вышла замуж, родила ребенка и наконец получила стабильность и семейное счастье, не забросив работу.       Никто не знал, что через десять лет на встрече выпускников она встретит своего бывшего парня, теперь уже взрослого человека. Никто не думал, что этот человек не привык быть брошенным, поскольку всегда уходил первым. Никто не догадывался, что спустя десять лет он захочет «взять свое» и сделает это так буднично, будто оно всегда ему принадлежало.