Часть 20

В спальне девочек на этаже факультета Слизерин царил уютный хаос. Тёплый свет от парящих ламп отбрасывал мягкие блики на стены, окутанные зелёно-серебристыми тканями. На кровати Моники, покрытой тёмно-изумрудным пледом, царил беспорядок, который говорил не о небрежности, а о волнении. В пёстрой куче лежали три шарфа: классический слизеринский, тонкий винный с серебряной нитью и глубокого серо-графитового оттенка. Рядом — два пальто: одно насыщенного винного цвета, почти бархатное на ощупь, другое — строгого изумрудного оттенка с чёрными пуговицами. Пара кожаных перчаток валялась у изножья кровати, а рядом — зеркальце и маленькая баночка с блеском для губ, который она почти никогда не использовала. Но сегодня было иначе. Сегодня казалось, что всё имеет значение. И выбор шарфа, и цвет пальто, и то, как упадёт прядь волос на скулу. Это не было влюблённостью — ещё нет. Это было предчувствие. Как перед грозой — когда воздух натянут, как струна, а ты не знаешь, принесёт ли буря разрушение или очищение. — Ну и зачем я волнуюсь, как какая-то Ромильда Вейн? — пробормотала она, глядя в зеркало. Отражение отвечало напряжённым, слегка нахмуренным взглядом. Она поправила локоны, выбившиеся из аккуратной укладки, затем — шарф, вновь и вновь перехватывая его у шеи. Дверь распахнулась без стука. — Только не вздумай выйти за него замуж прямо сегодня, — протянул голос с ленивой интонацией. На пороге стоял Блейз Забини, прислонившись к косяку с видом критика высокой моды и старшего брата одновременно. — Убедись, что у тебя с собой соль и серебряная ложка. Вдруг он вампир. Моника фыркнула, натягивая перчатку. — Ты просто завидуешь, что тебя не приглашают погулять. Сиди тут и вари свой ревнивый чай. — Ревную? К Диггори? — Блейз театрально схватился за грудь. — Естественно. Вот-вот выбегу под дождь, рыдать у входа в Подвизжащую хижину. — Только зонт не забудь, — бросила она через плечо. — Простудишься ещё и будешь ныть три недели. Он усмехнулся, но за этой насмешкой в глазах пряталось другое — почти тревожное внимание. Он видел её такой нечасто: собранной, красивой, немного уязвимой и настоящей. Она выбрала винное пальто. Оно подчёркивало цвет её глаз и придавало образу глубину. Последний взгляд в зеркало — и она вышла. Сердце стучало чуть быстрее обычного. В груди тянуло. Не страх. Не восторг. Что-то иное. Тонкое. Тёплое. В 15:30 она стояла у входа в Большой зал. Пальцы невольно поправляли пуговицы пальто, взгляд скользил по лицам проходящих студентов. Она делала вид, что просто ждёт подругу. Или, может, ждущий взгляд — случайность. Но внутри всё кричало: Пожалуйста, приди. И он пришёл. Ровно в назначенное время. Седрик был спокоен, как всегда. Чуть влажные от тумана волосы, тёмное пальто, аккуратно завязанный шарф. Его улыбка — не широкой, не самодовольной, а какой-то честной. Тёплой. — Привет, — сказал он, подходя. — Рад, что ты пришла. — А я рада, что ты не забыл, — отозвалась она, сдерживая дрожь в голосе и пряча смущение за привычной иронией. — Уже достижение для мужчины. Он рассмеялся легко, без защитной бравады, как умеют только те, кто уверен в себе по-настоящему. — Я не забываю важные встречи. Особенно такие. Они вышли из замка и направились в сторону Хогсмида. Дорога была шумной: вокруг весёлые группы студентов, кто-то ел леденцы, кто-то спорил, куда пойти — в «Деревянную голову» или «Сладкое королевство». А у них было другое — своя тишина, свой ритм. Будто все звуки шли фоном к их невидимому разговору. — Ты часто сюда ходишь? — спросила она. — Не так часто, как хочется. Здесь можно просто быть. Без чужих взглядов. Без ожиданий. А ты? — Люблю осень в Хогсмиде. Всё пахнет карамелью и холодом. Будто сама деревня хранит тепло, чтобы делиться им с теми, кто умеет его чувствовать. Он посмотрел на неё: — Как ты. Тёплая. Только не всем позволено это почувствовать. Она чуть замерла, поймав этот взгляд. В нём было слишком много понимания. И — нежности. — Ты слишком наблюдательный, Диггори. — Только когда это действительно важно. Они зашли в «Сладкое королевство». Моника выбрала ириски с медом и сливками, Седрик — тёмный шоколад с апельсином. — Попробуй, — протянул он ей один кусочек. — На вкус как ноябрь: немного горько, но с тёплым послевкусием. — Романтик с привкусом какао. Но вкусно. Честно. – Она рассмеялась. После — витрины лавок, антикварная книжная, запах пергамента и сухих трав. Они спорили о любимых книгах, смеялись, вспоминали преподавателей, находили совпадения — и удивлялись им. Словно между ними росло что-то хрупкое, настоящее. Связь. Та самая нить, которую не видно, но чувствуешь кожей. — Ты не такая, как думают, — вдруг сказал он. — А какая? — Мягкая. Просто не для всех. Как редкая книга — не каждый достоин прочитать. Она задержала взгляд на нём. Не испугалась. Просто почувствовала: он говорит то, что давно хотела услышать. Но боялась признать. К моменту, когда они вышли на площадь, небо потемнело, и дождь хлынул, как по команде. Сильный, шумный, прохладный. Они засмеялись и побежали — в сторону ближайшего навеса, но через мгновение остановились. Всё равно промокли. И стояли, сквозь дождь, глядя друг на друга. — Ну, просто идеально! — вскрикнула Моника, убирая мокрую прядь с лица. — Мечтала проверить, как он переносит холодные свидания. — Свидание века, — отозвался Седрик. — Дождь, шоколад и ты — я доволен. — Значит, всё-таки свидание? — приподняла бровь она. Он шагнул ближе. Совсем немного. И убрал с её щеки каплю дождя. — А если я скажу «да»? Она на секунду замерла, а потом медленно кивнула. — Тогда я не против Он обнял её — не стремительно, не жадно. Как будто спрашивал: можно? И она разрешила. Впустила. Он держал её, а она — держала себя в нём. Дождь больше не был врагом. Он стал саундтреком к началу. Когда они вернулись к замку, у подножия лестницы их уже ждали. — Ну что, вы хотя бы сделали вид, что не влюблены? — фыркнул Блейз, скрестив руки. Его тон был насмешливым, но глаза внимательно мягки. — Слишком подозрительно, — поддакнул Тео. — Вы либо сбежали в Париж, либо обменялись обручальными кольцами за ириски. Моника бросила взгляд на руку Седрика, что всё ещё лежала у неё на спине, и не убрала её. А потом спокойно сказала: — Просто погуляли. И попали под дождь. — Ну-ну, — хмыкнул Блейз, но не стал спорить и сделал вид, что поверил ей. Седрик наклонился к ней, почти касаясь губами её уха: — Если они уже считают, что мы влюблены, может, им и правда стоит просто немного подождать. Она не ответила — только посмотрела на него так, будто всё уже знала. И в этом взгляде была та самая простая, неизбежная правда: Ты мне нужен. А я — уже здесь. Комната в подземельях Слизерина была наполнена ароматом чая, палёного пергамента и лёгкой досады. Моника сидела в мягком кресле у камина, завернувшись в плед, с чашкой горячего чёрного чая в руках. Волосы ещё не до конца высохли после дождя, и тонкие пряди касались щёк, оставляя прохладные следы. На столике перед ней лежали непрочитанные свитки по зельеварению, раскрытый том по трансфигурации и маленький, чуть смятый бумажный пакетик с медовыми ирисками. Блейз Забини стоял, прислонившись к книжному шкафу, в классической позе следователя. Рядом — Тео Нотт. Он молчал, опершись о подоконник, и с безразличным видом вертел в руках чёрное перо. Только вот пальцы его сжимали его чуть сильнее, чем нужно. — Ну? — тоном, достойным профессора Снейпа, начал Блейз. — Выгуляла пуффендуйца. Поздравляю, а теперь рассказывай все подробности. Моника отпила чай, старательно не поднимая взгляда. — Была просто прогулка. — Просто прогулка? — передразнил он. — Да ты выглядела так, будто он признался тебе в любви под фейерверки и обещал строить дом в Долине Годриков. Она закатила глаза. — Ты драматичнее, чем Джинни Уизли на валентиновом балу. — Я? Драматичен? — с видом оскорблённого аристократа он схватился за сердце. — Я всего лишь интересуюсь судьбой своей драгоценной подруги, которую уволок под дождь самый золотистый мальчик школы Тео всё это время молчал. Только взгляд его, цепкий и внимательный, не отрывался от Моники. В нём не было привычной иронии. Ни ухмылки, ни подкола. Только лёгкая тень, затаившаяся в зрачках. Она почувствовала этот взгляд. Почти физически. И на секунду замялась. — Мы просто гуляли, — повторила она тише. — Говорили о книгах, о хогсмиде и о всякой ерунде. — Ерунде? — протянул Блейз с нажимом. — Ты говоришь “ерунда”, а выглядишь, как будто кто-то наконец сказал тебе, что ты — не просто одна из. Моника замолчала. Он был прав. Но она не хотела, чтобы это было так напоказ. — Блейз, — сказала она сдержанно. — Хватит. Это было просто хорошо. Спокойно и правильно. Блейз с интересом прищурился. — Он тебе нравится? Она не ответила сразу. Но потом, не отрывая взгляда от своей чашки, сказала: — Мне с ним спокойно. По-настоящему. И я не хочу это разрушать спешкой. На секунду повисла тишина. Потом Блейз хмыкнул: — Ну, будь по-твоему. Но если он хоть на сантиметр оступится — Ты что, вызовешь его на дуэль в оранжерее? — фыркнула она. — Нет. Просто сделаю так, что его метла в следующий раз полетит в сторону Забытого озера, а не в небо. Она улыбнулась. Но взгляд Тео не изменился. Он не пошутил. Не вставил ни слова. Просто сидел и смотрел. И это было странно. — Тео? — тихо спросила она. Он поднял взгляд. Его глаза были спокойными, почти отстранёнными. Но в них тлела какая-то особая тяжесть. Он пожал плечами. — Что? Я слушаю. Всё очень интересно. — Ты ведёшь себя так, будто мы предали чистоту факультета, — хмыкнула она, но в её голосе сквозила тревога. — Всё в порядке? Он чуть насмешливо поднял бровь: — Конечно. Ты счастлива — и это главное, разве не так? Слова были правильные. Но голос — ледяной. И Моника вдруг почувствовала: не всё так просто. — Тео — она хотела что-то сказать, но не знала что. Извиниться? За что? В чем провинилась? Он встал, положил перо на стол и направился к двери. — Мне нужно в библиотеку. У меня ещё эссе по защите от тёмных искусств. — Сейчас девятый вечера — Значит, будет готов к полуночи, — отрезал он, и, не оборачиваясь, вышел. Блейз посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Монику. — Знаешь, Блэк — сказал он, вздыхая, — ты можешь не понимать, но Теодор молчит только тогда, когда внутри всё орёт. Она сжала пальцы на чашке, не отвечая. И в эту ночь, среди каменных стен, под тихий треск камина, она вдруг поняла: спокойствие с одним и тень молчаливого огня от другого — это не одно и то же. В библиотеке было пусто. Лишь приглушённый свет магических ламп тёпло освещал полки с книгами, создавая ощущение, будто сама комната спит. Где-то между «Историей Хогвартса» и «Современными методами заклинаний защиты» шелестели страницы, и в этом звуке было больше смысла, чем в десятках произнесённых фраз. Моника стояла у входа, задержав дыхание. Тео сидел в углу — у самого окна, где узкий луч луны скользил по его плечу. На столе перед ним лежала раскрытая книга, рядом — чернильница, перо, аккуратный свиток, исписанный чётким, сдержанным почерком. Он писал сосредоточенно и без эмоций, как всегда. Но она знала — внутри него буря. — Ты пишешь эссе, будто от этого зависит чья-то жизнь, — тихо сказала она, подходя ближе. Он не посмотрел на неё. Лишь отметил строчку и дописал фразу. — Иногда это проще, чем говорить. — Проще чем говорить со мной? Пауза. Он всё ещё не смотрел. — Не с тобой, а с собой. Она села напротив, не касаясь стола, не трогая его вещей. Просто — присутствовала. — Тео, — голос её был мягким, без нажима. — Я знаю, что ты злишься. Он наконец поднял взгляд. Взгляд серый, глубокий, и впервые — уязвимый. — Я не злюсь. — Тогда что? — Я ревную, — спокойно сказал он. Слово упало между ними, как капля чернил на белый пергамент — сразу ясно, что теперь всё иначе. Моника моргнула. Она не ожидала честности. Особенно от него. — Тео… — Не надо, — он чуть усмехнулся, но без обычного холодного юмора. — Я сам не знаю, что с этим делать. Ты свободная, умная, сильная. А я просто всегда молчал — Но ты — не просто молчал, — прошептала она. — Ты был всегда рядом, И я это чувствовала. Просто не знала, как на это ответить. Он наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. Глаза его не отпускали её. — А теперь знаешь? Моника посмотрела на его руки. Они были крепкими, тонкими, с чернильными следами. Такими же, какими она их запомнила — точными, настоящими. — Я чувствую что то и к тебе и к нему. Но это разное. Не по силе,а по ощущению. С тобой — как будто я стою на краю чего-то. Смотрю вниз. Боюсь шагнуть, но всё равно остаюсь. С ним — как будто ветер тёплый. Тихий, но такой глубокий. Тео молчал. Потом сказал: — Я не прошу тебя выбирать. Это не честно. Она вздохнула, опуская глаза: — А я устала чувствовать, будто обязана. — Тогда просто будь. — Он сказал это так, будто освобождал себя,ее и их обоих. Они замолчали, но в этой тишине уже не было недосказанности и только принятие. — Я всё равно возьму это эссе, — сказала она после паузы, чуть улыбнувшись. — Проверю, как старший по трансфигурации. Он впервые за вечер по-настоящему тепло и тихо улыбнулся — Только не ставь мне “выше ожиданий”. Я должен сохранить репутацию угрюмого гения. Она взяла свиток, аккуратно свернула его и встала. — Спокойной ночи, Тео. — Сладких снов, Мони Она ушла, а он ещё долго смотрел ей вслед.