Часть 21

Был понедельник, начало уроков уже дышало в спину, а Моника с Дафной стояли в коридоре, увлечённо болтая. — Как думаешь, куда лучше поехать зимой? — спросила Дафна. Её семья подумывала об отдыхе, но так и не могла определиться с направлением. — Хм — Моника задумалась на секунду. — Лично я советую Францию. Она вспоминала свои французские корни. это был повод немного похвастаться. — Oh, France, France, attends-moi. Je viendrai marcher jusqu’au matin… — пропела она мягко, почти шепотом. Французский срывался с её губ как песня — легкий, воздушный, волшебный. Роза и частые поездки в Париж сделали своё дело. — Всегда забываю, что ты наполовину француженка. Переведи, что ты сейчас сказала? — с лёгкой улыбкой попросила Дафна. — Я буду тебе напоминать. Это строчка из песни: «Ох, Франция, Франция, жди меня. Я приеду и буду гулять до утра». — с лёгким блеском в глазах пояснила Моника. Пока они болтали, в поле зрения попал Гарри. Он шел по коридору, сгорбившись, и в его сторону то и дело бросали обидные фразы: — Седрик лучше! — Поттер вонючка! — Глянь на него, жалкий позор! — Подожди, Дафна. — Моника тут же отстранилась, даже не дав подруге вставить ни слова, и быстрым шагом направилась к Гарри. — Гарри, ты в порядке? — мягко спросила она, глядя ему в глаза. — Не слушай их. Это просто люди, которые ищут повод почувствовать себя лучше за счёт другого. Завтра забудут, а ты останешься собой. — Всё нормально, Моника, правда. Спасибо, — ответил он, уже немного теплее. Ему было важно, что она не добивала вопросами, не лезла в душу — просто была рядом. — Ну и прекрасно. Я иду с тобой. Только Дафну прихватим — быстро сказала она, не оставляя Гарри шанса возразить. Она подмигнула Дафне, молча позвав её взглядом, и та, нехотя, подчинилась. Троица направилась к заднему двору школы. На полпути им преградила дорогу Ханна Эбботт в компании какого-то мальчишки. Они размахивали значками с надписями «Поттер — вонючка», явно наслаждаясь вниманием. — Ханна, у тебя мозгов столько же, сколько у слизняка в аквариуме, — фыркнула Моника. — Si c’était ma volonté, je te lancerais Avada. — Вот это да, подруга! Только переведи, что сказала, — прыснула Дафна. Она всегда считала, что Ханна внешностью и характером не удалась. — «Была бы моя воля, я бы кинула в тебя Аваду». И, честно, с каждым днём эта идея звучит всё заманчивее, — ядовито усмехнулась Моника, смерив Ханну взглядом. — А теперь уберите свои дешёвые значки. Вы позор школы. Ханна что-то пискнула в ответ, но Моника уже шла дальше. Однако мысль отпустить это просто так исчезла. На заднем дворе показался Седрик со своей компанией. — И зачем мы к нему идём? — подозрительно спросила Моника у Гарри. — Мне нужно рассказать ему об испытании. О драконах, — выдохнул Гарри. — Какие к чёрту драконы? — вскинулась Дафна. — Потом всё объясню, — бросил он, ускоряя шаг. — Нам нужно поговорить, — обратился Гарри к Седрику. Тот кивнул, но его компания начала смеяться и шептаться. — Calmez déjà l’entreprise, c’est insupportable d’entendre ça, — раздражённо бросила Моника. — Calme-toi, c’est sûr, — с доброй улыбкой ответил Седрик. — Ты откуда знаешь французский? — удивилась она. — Часто бывал во Франции,а ты? — Я наполовину француженка. Меня обучала тётя, и обстоятельства были такие, что выбора не оставалось. — Вот откуда эта очаровательность, — промелькнуло у него в голове. Загадочная, умная, дерзкая, опасная. И как же она ему нравилась. Пока Гарри и Седрик говорили, Моника с Дафной молча наблюдали. — Драконы? Ты серьёзно? А Флёр с Крамом знают? — шепнул ошеломлённый Седрик. Гарри кивнул. Разговор был окончен. — По поводу значков. Я просил их не носить, но — начал Седрик. — Не беспокойся, — резко оборвал его Гарри. — У тебя отвратительная компания, — бросила Моника. — Прямо в точку, — поддакнула Дафна. Собравшись уходить за Гарри, Седрик вдруг поймал Монику за руку. — Я если хочешь, я откажусь от общения с ними. Попрошу убрать значки. — Значки убери. А с кем общаться — решай сам, — жёстко ответила Моника и пошла прочь. Седрик тихо выругался, проклиная своих друзей, которые это все затеяли Когда они с Дафной догнали Гарри, а тот же уже во всю ссорился с Роном. — Ребята, вы оба как два гнома из леса. Одумайтесь. Поддержите друг друга, а не жрите, — строго сказала Моника. Кивнув в сторону Дафны, намекая , что они уходят , но тут появился он — Драко Малфой. — Чем ты так недоволен, Поттер? Мы с отцом заключили пари. Я считаю, что ты не продержишься и десяти минут. Отец считает, что и пяти не выдержишь! — хохотал он. Рядом Тео и Забини, вечно прячущиеся за чужой спиной. — Три идиота в одном кадре. Оскар за худшую массовку, — холодно сказала Моника. Тео встретился с ней взглядом и сразу отшатнулся. Забини лишь сделал вид, что смотрит в сторону. — Ах да, и вы, мои милые слизняки. Как вам не стыдно? Ты, Тео, с мозгами размером с фасолинку, и ты, Забини, с душой, пустой как твой взгляд. Против Гарри каждый шакал герой. Хотите сказать что-то? — Она сделала шаг ближе. — Нет? Вот и молчите. Гарри же развернулся к Драко: — Мне плевать, что считает твой отец. Он злой и жалкий, как и ты. Драко достал палочку — но тут, как гром среди ясного неба, появился Грюм. — Экспеллиармус! — у Малфоя выпала палочка, а Аластор,не замедляясь,кинул еще заклинания, и тот же превратился в хорька. — Гнусный, трусливый, подлый — глядя на извивающееся животное, бормотал Грюм, пихая его ногой. — Это что, ученик? — ахнула Макгонагалл. — Точнее, хорёк, — ответил Грюм. Моника усмехнулась, глядя на Тео и Забини. — Это вам карма. Идите теперь, пожалейте своего зверька. А я ещё лично вернусь к вам. Гостиная Слизерина была наполнена вечерним полумраком. Изумрудные огни отражались в стеклянных стенах, тени от кресел и фигур завораживали. Кто-то лениво читал, кто-то тихо переговаривался. В комнату вошла Моника Блэк. Нет, влетела. В её глазах полыхало пламя, волосы слегка растрёпаны от ветра, а походка — как у военачальника, вернувшегося с поля битвы и узнавшего, что кто-то за его спиной решил предать. Разговоры в комнате стихли. Забини, Тео, Ханна и ещё пара слизеринцев, которым явно было что скрывать, тут же притихли. — Вот мы и тут — холодно протянула Моника. Голос спокойный, но в этом спокойствии слышалась угроза. Как тишина перед ураганом. — Я думала, может, вы просто глупые. Но, похоже, вы глупые и самоуверенные. Она медленно прошлась по комнате, глядя на каждого. Забини сидел, свесив ногу с подлокотника кресла, но, завидев её, тут же сменил позу. Тео как всегда делал вид, что читает, но даже его пальцы слегка дрожали на странице. — Значит, вам смешно, да? Поддерживать значки,унижать,смеяться. А что дальше? Палкой по голове? — Моника — начал Тео, но она резко вскинула руку, прерывая его. — Не смей меня перебивать, Нотт. — В её голосе зазвенело железо.— Ты стоял рядом, когда Малфой откровенно издевался. Ты, Забини, ржал громче всех. Что, Блейз, почувствовал себя королем, сидя в тени чужой фамилии? Она подошла ближе к ним. — Вы ничтожны. Вы пользуетесь тем, что рядом кто-то слабее, чтобы казаться выше. Вы поддерживаете значки, кричите обидные слова, как будто это делает вас лучше. А теперь посмотрите на себя. Где ваша доблесть? Где ваше величие Слизерина? Всё, что вы делаете — прячетесь. За чужими спинами. За фамилиями. За стадом. Ханна попыталась вымолвить: — Мы просто, это шутка была Моника повернулась к ней, прищурившись. — Шутка? Твоя жизнь — шутка, Ханна. И каждый раз, когда ты открываешь рот, ты доказываешь, что даже шутить не умеешь. — Она посмотрела на значок в её руках. — Сними это. И если я увижу, что кто-то снова носит такую мерзость — сниму с лица кожу, чтоб ничем больше не позорили факультет. И ваще с какого в нашей гостиной находится эта пуффендуйка? Тео открыл рот. — А ты, Нотт, с каких пор ты стал марионеткой Малфоя? Был же хоть кто-то, кто казался с мозгами. А теперь — просто очередной клоун на побегушках. Жалко. Забини, не зная, куда смотреть, попытался встать, но она шагнула к нему: — Сядь, Блейз. Тебя никто не звал вставать. Пока что. Она выпрямилась, оглядев всех. — Я не просто защищаю Гарри. Я защищаю здравый смысл. Вы не уважаете себя — и уж точно не заслуживаете уважения от других. Но если хотя бы кто-то из вас поднимет голос на него, я приду. Только тогда уже не говорить — действовать. - С этими словами Моника вышла из гостиной. Было уже поздно. Большой зал почти опустел, остались лишь отдельные ученики, доедающие ужин или болтающие у камина. За окнами сгущалась ночь, луна скользила по небу, заливая коридоры серебряным светом. Моника стояла у одного из высоких окон в холле, прислонившись к прохладному камню. Она всё ещё чувствовала пульс в висках — не от злости, нет. От выброса эмоций, которые наконец-то прорвались наружу. И вот — шаги. Тихие, но узнаваемые. Гарри. Он подошёл, чуть неуверенно остановившись рядом. На нём была тень усталости, но в глазах — благодарность, искренняя и тёплая. — Моника, — тихо сказал он. — Ты сегодня, ты была как гроза. Даже Малфой выглядел так, будто вот-вот расплачется. Она чуть усмехнулась, не отводя взгляда от окна. — Надо же было кому-то это сказать. Я просто устала смотреть, как все молчат, когда тебя рвут на куски. — Но ты не обязана была. Я бы справился — начал он, но она резко повернулась, глядя ему прямо в глаза. — Нет, Гарри, не справился бы. Не потому что ты слабый, потому что ты один . А одному — тяжело, даже когда ты герой. Особенно тогда. Он замолчал, проглотив слова, потому что в них было больше, чем правда — в них было понимание. Настоящее. — Спасибо, — наконец произнёс он. — Не за защиту. За то, что ты рядом. За то, что ты не боишься быть на стороне того, кто сейчас не в моде. Моника приподняла бровь: — Ну, у меня и раньше были сомнительные вкусы. Они оба рассмеялись. Потом — тишина. Уютная, без напряжения. — Хочешь пройтись немного? — неловко предложил Гарри. — Просто проветриться. Вместе. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень улыбки, настоящей. — Конечно. Только без разговоров о драконе, ладно? — Договорились, — кивнул он. — Сегодня без страхов. Только ночь и немного тишины. И они пошли вдоль пустого коридора, оставляя позади шум, страх, и тех, кто пытался сломать. А впереди — был свет луны, и, возможно, что-то большее, чем просто дружба. Они шли молча. Ночь тихо обнимала коридоры Хогвартса, вымытые золотистым светом факелов. Иногда шаги глухо отдавались эхом в пустых галереях, иногда было слышно только дыхание. Гарри шёл рядом, не говоря ни слова. Не потому что не хотел — просто не знал, как выразить всё, что крутилось у него внутри. И не нужно было. Моника понимала без слов. — Сложный день, — наконец сказал он, чуть хрипловато. Она кивнула, не глядя на него: — Очень. — Ты как будто всегда знаешь, что сказать — добавил он. — Я не всегда знаю, — сдержанно усмехнулась она. — Иногда просто говорю то, что сама бы хотела услышать. Они подошли к небольшому алькову с лавкой у окна. Сели рядом. Несколько секунд — только ночной воздух и шелест листвы за пределами замка. — Никто не должен быть один, Гарри, — тихо сказала она. — Даже ты. Особенно ты. Он молча кивнул. И это было не «спасибо». Это было я понял. — И знаешь что? — добавила она, слегка наклоняя голову. — Ты не обязан быть сильным всё время. Не обязан доказывать, что тебе не больно. Он посмотрел на неё. В его взгляде не было слёз — но в нём было что-то хрупкое. Усталость. Признание. Доверие. — Мне хорошо, что ты рядом, — сказал он. — По-настоящему. Не как “Мальчику, который выжил”, не как герою. А просто мне. Она кивнула, слегка ударив его плечом в шутку: — Ну так и держись рядом. Иногда просто сидеть рядом — это и есть магия. И они сидели. Два друга. Без громких слов, без глупых фраз, без попытки быть кем-то другим. Просто были — и этого было достаточно. Когда Моника вернулась в гостиную, там было почти пусто. Несколько младшекурсников лениво шептались у столика в углу, кто-то спал прямо в кресле, уронив книгу на пол. В камине догорал огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени. Она тихо прошла внутрь, сняла мантию и устроилась в кресле у огня. Минуту сидела молча, просто смотрела, как пламя медленно поедает полено. Сегодня был долгий день. Шумный. Эмоциональный. Она чувствовала, как внутри всё наконец-то замирает. Она провела ладонью по лицу. Медленно. Будто стирая напряжение. Потом прижалась затылком к спинке кресла и прикрыла глаза. Гарри удивил её. Тем, как держится. Тем, как благодарит. Не словами, а просто — присутствием, взглядом. И то, как он слушал, как не перебивал. Быть рядом. Не молчать, когда молчат все. И говорить, даже если горло сдавливает злость. Моника глубоко вдохнула, потом выдохнула. Всё. Буря прошла. Остался только лёгкий след. Она поднялась, кинула в камин ещё одно полено — для тепла. Оглядела пустую гостиную. Тихо. Спокойно. Надолго ли — кто знает. Но сейчас — тишина. Утро наступило медленно. Сквозь окна спальни лился туманный свет. Было тихо — слишком тихо для Хогвартса. Моника проснулась рано. Не от звуков, не от света — от ощущения, будто что-то должно случиться. Она не могла объяснить, что именно. Всё в её теле было напряжено, словно перед бурей. Мозг пытался понять, но отказывался найти объяснение. На прикроватной тумбочке лежала записка. Ровный, строгий почерк, как будто вырезанный ножом: “Мисс Блэк. Утро. Чай. Кабинет. — Грюм” Моника нахмурилась, но почему-то не удивилась. В последнее время она привыкла к странным событиям, происходившим в её жизни. Собралась быстро: волосы — в хвост, мантия, шарф на плечи. И пошла. Кабинет Аластора Грюма находился в тени одного из боковых коридоров. Он был скрыт от глаз, как и его обитатель. Дверь сама приоткрылась, как только она подошла. Внутри пахло странно. Деревом, старым пергаментом и чем-то острым, как мята с огненным виски. — Заходите, мисс Блэк, — глухо пробурчал Грюм. — Садись. Чай горячий, если не боишься. Она села. На удивление, стол был чист, без разложенных заклятий или пыльных томов. Только две чашки и тишина. — Узнал я вчерашнее шоу в гостиной, — начал он. Голос ровный, но с хрипотцой. — Малфой до сих пор фыркает под столом. Забини боится поворачивать спину. И даже Ханна Аббот прячется за кустами в оранжерее. Впечатляюще. Моника лишь пожала плечами. — Кто-то должен был их остановить. Грюм смерил её своим знаменитым глазом. Тем, который видел сквозь стены, сквозь ложь, сквозь страх. — Знаешь, чем ты опасна? — спросил он. Она удивлённо посмотрела на него. Он наклонился ближе. — Ты не боишься, ни их,ни меня, ни последствий, а это — редкость. Опасная, но полезная. Он сделал паузу, глядя в её глаза. — Но. — Он поднял палец. — Если ты не научишься выбирать, за что стоит сражаться, а за что стоит отойти в сторону — ты сгоришь. Быстро. И никто не вспомнит, что ты горела красиво. Моника смотрела в свою чашку. Чай был крепкий, тёмный, почти как зелье. — Но я просто не могу стоять и молчать, когда творится несправедливость. — Знаю. Я такой же. — Грюм на секунду замолчал. — Именно поэтому ты мне нравишься. Он встал, подошёл к шкафу, достал свиток и протянул ей. — Это неофициально. Но если хочешь — приходи на дополнительные занятия. Проклятия, защита, антиманипуляции, легилименция. Я не даю их всем подряд. Моника аккуратно взяла свиток. — Почему мне? — Потому что ты не играешь в героиню. Ты просто борешься. И это редкость. Он снова сел, отпил чаю и добавил: — И ещё. Если когда-нибудь почувствуешь, что сама тонешь — приходи. Даже если не знаешь, что сказать. Поняла? Она кивнула. Внутри — что-то тёплое, странное. Не как от похвалы. Как от признания. — Спасибо, профессор. — Не «спасибо». Просто не подведи. Грюм снова отпил чаю, а потом, немного помедлив, взглянул на Монику с чуть прищуренным, внимательным взглядом. Оба глаза — и настоящий, и магический — сосредоточились только на ней. — Ты знаешь, на кого ты похожа? Она немного удивилась: — На кого? — На своего отца, — произнёс он глухо, но чётко. — На Блэка. Только не на Сириуса, а на Регулуса. Моника нахмурилась. — Все обычно привыкли сравнивать меня с Сириусом. — А они не смотрят дальше носа, — отрезал Грюм. — Сириус был яркий,гррмкий и бунтарь. Ты — тишина перед бурей. Холоднее, точнее. Регулус всё делал молча. Пока не пришло время — и он не встал. Один против всего. Знаешь, сколько надо храбрости, чтобы пойти против собственной крови? Она не ответила. Только медленно опустила взгляд. Грюм продолжил: — Ты сейчас думаешь, что это просто вспышка характера, но нет. Это память в крови. Сила выбора, упрямство и чувство долга. Он тоже сначала молчал, а потом взял и сделал то, что никто не ожидал. Он постучал пальцем по столу: — Ты унаследовала лучшее. И если хочешь знать, чем гордиться — гордись этим. Не фамилией, не славой, а тем, что можешь в нужный момент сделать правильно. Даже если страшно, даже если одна. Моника слушала молча. Горло немного сжалось. Стало трудно дышать — но не от боли. От глубины. — Он был храбрее, чем многие гриффиндорцы, — продолжил Грюм. — Просто слишком рано ушёл. А ты — здесь. Значит, всё ещё можно сделать по-другому. Он снова налил чай. Протянул ей чашку: — Пей. Станешь сильнее, ещё пригодишься. Она взяла чашку, чуть улыбнулась, но глаза были блестящими. Не от слёз — от ощущения, будто её впервые увидели настоящей. Но у неё был вопрос: откуда он знает историю моего отца? Точно ли он Грюм? После разговора с Грюмом Моника долго сидела у окна в библиотеке, у самого дальнего стола, где редко кто садился. За стеклом было пасмурно, на стекле выступал лёгкий конденсат, а за спиной шелестели страницы — кто-то читал, кто-то зевал, а кто-то так и не дотянул до середины книги и уснул прямо в неё. Она листала старые газеты, ища хоть что-то о Регулусе Блэке. Но все статьи — короткие, туманные. Ни имён, ни настоящих слов. Слишком мало для тех, кто умер в тени. — Печально, как быстро забывают о тех, кто погиб не на глазах у толпы, — пробормотала она себе под нос. — Ты про Регулуса? Моника вздрогнула и обернулась. Рядом с ней стоял старик в тёмно-серой мантии, с книгой в руках. Лицо в морщинах, глаза — проницательные, но не злые. Он не выглядел как преподаватель. Скорее, как часть замка. Как будто он здесь был всегда. — Простите, но вы кто? вы его знали? — осторожно спросила она. — Регулуса? — Старик кивнул и медленно сел напротив. — Знал. Ещё когда он только поступил. Я тогда ассистировал профессору Трента по Трансфигурации. Он был тихий, страшно умный и талантливый, но всегда — как будто с тенью на плечах. Ему было тяжело быть Блэком, особенно среди Блэков. Моника замерла, слушая. Её пальцы медленно сжали край страницы. — Он правда сам всё это выбрал? Не испугался? Старик посмотрел на неё с теплом и немного грустью. — Конечно испугался. Только дураки не боятся. Но сделал. Он пришёл ко мне в ночь перед тем, как исчез. Сказал, что всё понял. Что ему противно, что он часть этого. Что не может просто смотреть. Он попросил меня никому не рассказывать, куда идёт. — И вы не рассказали? — Я пообещал. Он смотрел мне в глаза так, будто это был последний взгляд. Я знал — он не вернётся. А ещё знал, что он будет одним из немногих, кто умрёт не зря. Моника молчала. Горло сдавило, но она сдержалась. Потому что сейчас — не момент для слёз. Сейчас момент для памяти. — кто вы? — Артур Моусли, — слабо улыбнулся он. — Бывший преподаватель, ныне архивист. Я храню то, что другие забыли. А ты — похоже, пришла, чтобы вспомнить. Он протянул ей свиток. — Держи. Это его последнее письмо. Я хранил его всё это время. Теперь — твоё время. Она взяла свиток. Бумага старая, потемневшая. Чернила почти стёрлись. Но это было настоящее. — Спасибо, — шепнула Моника. Артур Моусли встал, облокотился на палку и, уходя, сказал: — Люди думают, что история пишется великими,но иногда её переписывают те, о ком никто не знает. Такие, как Регулус, такие, как ты. Моника сидела за столом в библиотеке, её руки слегка дрожали, когда она распечатывала старый свиток. Бумага была потрёпанной, почти чёрной от времени. Она осторожно развернула его, боясь повредить, и начала читать. Слова, написанные аккуратным почерком, были полны боли и любви. «Моя дорогая Моника, Если ты читаешь это, значит, все уже случилось. Я не был хорошим отцом, и я знаю, что многие сочли бы меня слабым. Но в тот момент, когда я принял это решение, я был уверен, что сделал правильно. Ты, моя дорогая, всегда была для меня самым важным в мире, и я бы отдал всё, чтобы ты могла жить в мире и безопасности. Я пожертвовал собой ради твоего будущего, ради твоего спокойствия, чтобы ты не знала того, что я видел, и не прошла через то, через что мне пришлось пройти. Я хочу, чтобы ты жила, не чувствуя на себе тяжести войны, не ощущая зла и ненависти. Я сделал всё, чтобы ты не стала частью этого кошмара. Да, мне пришлось сделать жертву, но она того стоила. Ты — моя гордость. Моя жизнь. И, даже если я не вернусь, знай, что я всегда буду с тобой, и я горжусь тем, что ты моя дочь. Ты, как и я когда-то, выберешь свой путь, но я прошу тебя одно — не теряй себя в этом мире. Береги свою душу. Не позволяй злу сжигать её. Любовь и свет, которые ты носишь в себе, будут твоей силой. Я люблю тебя, и это не изменится ни с чем, ни с кем. Я буду рад, что хоть одно поколение увидит, что не все Блэки одинаковые» Моника замерла. Слова звенели в её голове, резали. Прошлое и настоящее переплелись. Она вглядывалась в каждую строчку, стараясь понять, что чувствовал Регулус в тот момент. И почему этот выбор так близок ей. Артур Моусли стоял у стеллажей, казалось, не отводя глаз, но не вмешиваясь. Моника подняла голову, она почти не заметила, как её рука сжала письмо. В глазах потемнело от чего-то тяжёлого, почти физического — не от боли, но от того, что она только что осознала. Старик, видя её реакцию, подошёл и положил ладонь на её плечо. — Он не сдался. И ты тоже не сдавайся, Блэк. Выбирай не для славы, не для мести, а для себя. Моника сжала письмо в руке и посмотрела на старика. — Спасибо, — сказала она тихо. — Я буду помнить. Артур Моусли кивнул, поворачиваясь к выходу: — История не о тех, кто не сдается, а о тех, кто решает. Путь, который ты выберешь, будет твоим. Моника осталась сидеть, глядя на письмо, которое теперь весило в её руках не только память, но и силу, которую ей только предстояло понять. Слова Регулуса Блэка теперь стали частью её собственной истории. Она положила письмо обратно в свиток, закрыв его аккуратно, будто сдерживая в себе новый смысл. Сколько ещё предстоит пройти, прежде чем она сама решит, как действовать? Но теперь она знала одно: не будет бездействовать.